в
нигилистических кружках Петербурга. Кроме того, священнодействие это здесь
ему было облегчено необыкновенно ловким приемом Глафиры, которая у подъезда
сказала ему, что он не должен говорить по-французски, чтобы не стесняться
своим тяжелым выговором, и, введя, тотчас отрекомендовала русским человеком,
совсем не понимающим французского языка, но одаренным замечательными
медиумическими способностями, и, в доказательство его несведущности в языке,
громко сказала по-французски:
- Get homme est borne, mais il donne souvent des reponses aux questions
les plus profondes {Это ограниченный человек, но часто он дает ответы на
самые глубокие вопросы (фр.).}.
Все блажные и блаженные окинули Висленева внимательным взглядом, и в
дальних рядах, где расслышана была только часть этой рекомендации, прокатило
имя monsieur Borne, нового медиума, нового адепта великого нового учения.
Таким образом с Висленевым здесь на первом же шагу повторилось то же
самое, чем он так обижался в Петербурге, где люди легкомысленно затеряли его
собственное имя и усвоили ему название "Алинкина мужа". Теперь здесь, в
спиритском кружке Парижа, он делался monsieur Borne, что ему тоже. конечно,
не было особенно приятно, но на что он вначале не мог возразить по
обязанности притворяться не понимающим французского языка, а потом... потом
ему некогда было с этим возиться: его заставили молиться " неведомому Богу";
он удивлялся тому, что чертили медиумы, слушал, вдохновлялся, уразумевал,
что все это и сам он может делать не хуже добрых людей, и наконец получив
поручение, для пробы своих способностей, вопросить духов: кто его
гений-хранитель? начертал бестрепетною рукой; "Благочестивый Устий".
Это было первое несчастие, которого никто не может попять и оценить,
если мы не скажем, в чем дело! А дело было в том, что Иосаф Платонович
действительно не хотел записать себе в покровители никакого Устина. Изо всех
имен христианских писателей Жозеф с великою натугой мог припомнить одно имя
Блаженного Августина и хотел его объявить и записать своим покровителем,
но.. но написал, вместо "Блаженный Августин" "Благочестивый Устин", то есть
вместо почтенного авторитетного духа написал какого-то незнакомца, который
Бог весть кто и невесть от кого назван "благочестивым".
Это до такой степени рассердило и смутило Жозефа, что он сейчас же
хотел зачеркнуть Благочестивого Устина и написать себе иного гения, но
Глафира остановила его решительным движением и объявила, что это невозможно,
что духи не ошибаются.
Потом она взглянула на бумагу, одобрительно кивнула Висленеву и
перевела собранию имя гения-покровителя нового медиума, причем поставила на
вид и его смущение, и то, что он написал имя, вовсе о нем не думая.
- О, это прекрасно! Вдохновенно! Божественно! - послышалось со всех
сторон.
- Это так и должно быть, - произнес, возведя к небу резко очерченные
темною каемочкой глаза, тихий отец парижских спиритов и, заложив по своей
привычке левую руку за борт доверху застегнутого длиннополого коричневого
сюртука, положил два пальца правой руки на руку тощего молодого человека с
зеленовато-желтым лицом и некоторым намеком на бакенбарды.
Тот сию же секунду взял со стола перо с длинною ручкою из розового
коралла, развернул золотообрезную книгу в темном сафьяне и начертал на
надлежащем место: против
нигилистических кружках Петербурга. Кроме того, священнодействие это здесь
ему было облегчено необыкновенно ловким приемом Глафиры, которая у подъезда
сказала ему, что он не должен говорить по-французски, чтобы не стесняться
своим тяжелым выговором, и, введя, тотчас отрекомендовала русским человеком,
совсем не понимающим французского языка, но одаренным замечательными
медиумическими способностями, и, в доказательство его несведущности в языке,
громко сказала по-французски:
- Get homme est borne, mais il donne souvent des reponses aux questions
les plus profondes {Это ограниченный человек, но часто он дает ответы на
самые глубокие вопросы (фр.).}.
Все блажные и блаженные окинули Висленева внимательным взглядом, и в
дальних рядах, где расслышана была только часть этой рекомендации, прокатило
имя monsieur Borne, нового медиума, нового адепта великого нового учения.
Таким образом с Висленевым здесь на первом же шагу повторилось то же
самое, чем он так обижался в Петербурге, где люди легкомысленно затеряли его
собственное имя и усвоили ему название "Алинкина мужа". Теперь здесь, в
спиритском кружке Парижа, он делался monsieur Borne, что ему тоже. конечно,
не было особенно приятно, но на что он вначале не мог возразить по
обязанности притворяться не понимающим французского языка, а потом... потом
ему некогда было с этим возиться: его заставили молиться " неведомому Богу";
он удивлялся тому, что чертили медиумы, слушал, вдохновлялся, уразумевал,
что все это и сам он может делать не хуже добрых людей, и наконец получив
поручение, для пробы своих способностей, вопросить духов: кто его
гений-хранитель? начертал бестрепетною рукой; "Благочестивый Устий".
Это было первое несчастие, которого никто не может попять и оценить,
если мы не скажем, в чем дело! А дело было в том, что Иосаф Платонович
действительно не хотел записать себе в покровители никакого Устина. Изо всех
имен христианских писателей Жозеф с великою натугой мог припомнить одно имя
Блаженного Августина и хотел его объявить и записать своим покровителем,
но.. но написал, вместо "Блаженный Августин" "Благочестивый Устин", то есть
вместо почтенного авторитетного духа написал какого-то незнакомца, который
Бог весть кто и невесть от кого назван "благочестивым".
Это до такой степени рассердило и смутило Жозефа, что он сейчас же
хотел зачеркнуть Благочестивого Устина и написать себе иного гения, но
Глафира остановила его решительным движением и объявила, что это невозможно,
что духи не ошибаются.
Потом она взглянула на бумагу, одобрительно кивнула Висленеву и
перевела собранию имя гения-покровителя нового медиума, причем поставила на
вид и его смущение, и то, что он написал имя, вовсе о нем не думая.
- О, это прекрасно! Вдохновенно! Божественно! - послышалось со всех
сторон.
- Это так и должно быть, - произнес, возведя к небу резко очерченные
темною каемочкой глаза, тихий отец парижских спиритов и, заложив по своей
привычке левую руку за борт доверху застегнутого длиннополого коричневого
сюртука, положил два пальца правой руки на руку тощего молодого человека с
зеленовато-желтым лицом и некоторым намеком на бакенбарды.
Тот сию же секунду взял со стола перо с длинною ручкою из розового
коралла, развернул золотообрезную книгу в темном сафьяне и начертал на
надлежащем место: против