имени Monsieur Borne наименование его патрона:
Pieux Justin {Блаженный Устин (фр.).}.
Имя и значение Жозефа было составлено, и ему оставалось теперь только
работать на этом амплуа сообщителя откровений Благочестивого Устина. Он в
этом и подвизался, подвизался много, упорно и с постоянством, приобрел навык
вещать поучениями и отвечать на вопросы открытые и закрытые, и делал это
ловко и слыл медиумом отличным, но собственные дела его по снисканию фавора
у Бодростиной не подвигались. Она была вечно окружена сторонними людьми, у
ее скромного отеля всегда можно было видеть чей-нибудь экипаж из именитых
иностранцев и не менее именитых заезжих соотечественниц: она была, по
всеобщему мнению, образцовая спиритка и добродетельнейшая женщина, а он...
он был медиум и monsieur Borne.
В таком положении были дела их до самой той минуты, когда Глафира
Васильевна попросила Жозефа подождать ее за ее дверью, и он, сидя на
лестничном окне, перепустил перед своими мысленными очами ленту своих
невеселых воспоминаний. Но вот сердце Жозефа встрепенулось; он услыхал сзади
себя бодрый голос Глафиры, которой он приготовил сегодня эффектнейший, по
его соображениям, сюрприз, вовсе не ожидая, что и она тоже, в свою очередь,
не без готовности удивить его.
Глава десятая
Устин не помог
Дверь, за которою сидел на окошечке Висленев, тихо отворилась, и на
площадку лестницы вышла Глафира Васильевна, по обыкновению, вся в черном. с
черным антука в руках и с лицом, завешенным до подбородка черною вуалеткой с
вышитыми мушками.
Стройная и сильная фигура ее была прекрасна: все на ней было свежо,
чисто и необыкновенно ловко, и, вдобавок, все, что было на ней, точно с нею
сливалось: ее скрипящий башмачок, ее шелестящее платье, этот прыгающий в ее
руке тонкий антука и эта пестрая вуалетка, из-под которой еще ярче сверкают
ее страстные глаза и которая прибавляет столько нежности открытой нижней
части лица, - все это было прекрасно, все увеличивало ее обаяние и давало ей
еще новый шик. Горданов, разжигая Висленева, сравнивал генеральшу Синтянину
с Гибралтаром. Это шло к Александре Ивановне, если сравнивать ее с
Гибралтаром в настоящем ее положении, в руках английской нации, сынам
которой, к чести их, так мало свойственна измена. Глафиру тоже можно было
сравнить с Гибралтаром, но только с изменником-комендантом в цитадели. Этот
неуловимый запах, эта неопределенная атмосфера изменничества, растлевающие и
деморализующие гарнизон и сбивающие с толку силы осаждающей армии, носились
и веяли вокруг ее, и пахнули из ее глаз на оторопевшего Жозефа, проходя мимо
которого, она сказала:
- Пойдемте!
Тонкий, долгий, белый и волокнистый Висленев соскочил с окна и
засеменил за нею.
Сойдя вниз на улицу, они взяли фиакр. В первом же доме, где они
очутились, Висленев был удивлен, услыхав, что Глафира прощается и говорит о
каких-то своих внезапных, но тягостных предчувствиях и о немедленном выезде
в Россию. Иосаф Платонович решительно не мог верить ни словам спутницы, ни
своим собственным ушам, но тем не менее обтекал с нею огромный круг ее
спиритского знакомства, посетил с ней всех ее бедных, видел своими собствен-
ными глазами, как она отсчитала и отдала в спиритскую кассу круглую сумму на
благотворительные дела, и наконец, очутясь после всей этой гоньбы, усталый и
изнеможенны
Pieux Justin {Блаженный Устин (фр.).}.
Имя и значение Жозефа было составлено, и ему оставалось теперь только
работать на этом амплуа сообщителя откровений Благочестивого Устина. Он в
этом и подвизался, подвизался много, упорно и с постоянством, приобрел навык
вещать поучениями и отвечать на вопросы открытые и закрытые, и делал это
ловко и слыл медиумом отличным, но собственные дела его по снисканию фавора
у Бодростиной не подвигались. Она была вечно окружена сторонними людьми, у
ее скромного отеля всегда можно было видеть чей-нибудь экипаж из именитых
иностранцев и не менее именитых заезжих соотечественниц: она была, по
всеобщему мнению, образцовая спиритка и добродетельнейшая женщина, а он...
он был медиум и monsieur Borne.
В таком положении были дела их до самой той минуты, когда Глафира
Васильевна попросила Жозефа подождать ее за ее дверью, и он, сидя на
лестничном окне, перепустил перед своими мысленными очами ленту своих
невеселых воспоминаний. Но вот сердце Жозефа встрепенулось; он услыхал сзади
себя бодрый голос Глафиры, которой он приготовил сегодня эффектнейший, по
его соображениям, сюрприз, вовсе не ожидая, что и она тоже, в свою очередь,
не без готовности удивить его.
Глава десятая
Устин не помог
Дверь, за которою сидел на окошечке Висленев, тихо отворилась, и на
площадку лестницы вышла Глафира Васильевна, по обыкновению, вся в черном. с
черным антука в руках и с лицом, завешенным до подбородка черною вуалеткой с
вышитыми мушками.
Стройная и сильная фигура ее была прекрасна: все на ней было свежо,
чисто и необыкновенно ловко, и, вдобавок, все, что было на ней, точно с нею
сливалось: ее скрипящий башмачок, ее шелестящее платье, этот прыгающий в ее
руке тонкий антука и эта пестрая вуалетка, из-под которой еще ярче сверкают
ее страстные глаза и которая прибавляет столько нежности открытой нижней
части лица, - все это было прекрасно, все увеличивало ее обаяние и давало ей
еще новый шик. Горданов, разжигая Висленева, сравнивал генеральшу Синтянину
с Гибралтаром. Это шло к Александре Ивановне, если сравнивать ее с
Гибралтаром в настоящем ее положении, в руках английской нации, сынам
которой, к чести их, так мало свойственна измена. Глафиру тоже можно было
сравнить с Гибралтаром, но только с изменником-комендантом в цитадели. Этот
неуловимый запах, эта неопределенная атмосфера изменничества, растлевающие и
деморализующие гарнизон и сбивающие с толку силы осаждающей армии, носились
и веяли вокруг ее, и пахнули из ее глаз на оторопевшего Жозефа, проходя мимо
которого, она сказала:
- Пойдемте!
Тонкий, долгий, белый и волокнистый Висленев соскочил с окна и
засеменил за нею.
Сойдя вниз на улицу, они взяли фиакр. В первом же доме, где они
очутились, Висленев был удивлен, услыхав, что Глафира прощается и говорит о
каких-то своих внезапных, но тягостных предчувствиях и о немедленном выезде
в Россию. Иосаф Платонович решительно не мог верить ни словам спутницы, ни
своим собственным ушам, но тем не менее обтекал с нею огромный круг ее
спиритского знакомства, посетил с ней всех ее бедных, видел своими собствен-
ными глазами, как она отсчитала и отдала в спиритскую кассу круглую сумму на
благотворительные дела, и наконец, очутясь после всей этой гоньбы, усталый и
изнеможенны