легким
неудовольствием, что он не понимает даже, к чему тут речь о браке, когда она
замужем и он женат, но положение его таково, что и без брака заставляет
желать немалого.
- Ничего меньше, - отвечала Глафира, - или все, или ничего.
- Да я имею одно "ничего", - обиженно молвил Висленев. - Я ведь вам по
правде скажу, я ровно ничего не понимаю, что такое вы из меня строите. Это
какое-то вышучиванье: что же я шут, что ли, в самом деле, чтобы слыть
мажордомом?
- А вам разве не все равно, чем вы слывете и как называетесь?
- Извините меня, но мне это совсем не все равно.
- В таком случае, конечно... я очень сожалею, что я прибегла к этим
небольшим хитростям... Но я ведь в простоте моей судила по себе, что дело не
в названии вещи, а в ее сути.
- Да ведь у меня же нет никакой и сути?
- А-а! если так, если для вас суть заключается не в том, чтобы видеть
меня и быть вместе со мною, то, разумеется, это не годится, и вы свободны
меня оставить.
При этих словах она быстро отняла свою руку от его головы и начала
зажигать спичку, держа ее в таком отдалении между собою и Висленевым, что
последний должен был посторониться и сел поодаль, ближе к камину.
- Быть при вас, - повторил он вздыхая. - Да, суть в том, чтобы быть при
вас, но чем быть? Вот в чем дело! Гм... вы говорите о своей простоте, а
между тем вы сделали меня вашим слугой.
- А вы хотите, чтоб я себя компрометировала, чтобы вы слыли моим
любовником. Вас унижает быть моим слугой?
- Да-с, унижает, потому что дело в том, каким слугой быть! Слугой, да
не дворецким.
- Да, ну это, может быть, мой промах, но что делать, надо поступать
так, как позволяют обстоятельства.
- Таких обстоятельств нет, которые бы заставляли человека унижать
другого равного до подобной низкой роли, до какой низведен я, потому что ото
остается на всю жизнь.
Бодростина расхохоталась и возразила:
- Какой вздор вы говорите! Почему же это останется на всю жизнь? Разве
все рыцари не бывали, в свою очередь, прежде оруженосцами?
- То рыцари и тогда был век, а теперь другой, и кто видел меня при вас
в этом шутовском положении лакея, для того уже я вечно останусь шутом.
- А я вам говорю, что это неправда.
- Нет-с, это правда, и мне очень невесело, что я в этом водевиле из
господ попал в лакеи.
- А вы были господином? Это для меня новость.
Глафира тихо засмеялась и снова добродушно коснулась рукой его головы.
- Если я не был особенным господином, то... все-таки до сих пор я
никогда не был и лакеем, - проговорил смущенный Висленев.
- Ну, так успокойтесь же, вы и теперь никак не лакей, а если уже вам
непременно хочется приравнивать свое положение к водевильным ролям, то вы
"Стряпчий под столом".
Глафира опять рассмеялась и затем серьезнейшим и спокойным тоном
прочитала своему собеседнику нотацию за его недоверие к ней и
недальновидность. Она разъяснила ему все самомалейшие его сомнения с такою
ясностию, что Иосаф Платонович навсегда и прочно убедился не только в
целесообразности, но даже и в необходимости всех ее планов и предначертаний.
Висленев без большого труда уверовал, что Бодростина не могла и не может
выдавать его иначе, как выдает, то есть за ее мажордома, потому что
баронесса и графиня, доводясь родственницами Михаила Андреевича, не
прем
неудовольствием, что он не понимает даже, к чему тут речь о браке, когда она
замужем и он женат, но положение его таково, что и без брака заставляет
желать немалого.
- Ничего меньше, - отвечала Глафира, - или все, или ничего.
- Да я имею одно "ничего", - обиженно молвил Висленев. - Я ведь вам по
правде скажу, я ровно ничего не понимаю, что такое вы из меня строите. Это
какое-то вышучиванье: что же я шут, что ли, в самом деле, чтобы слыть
мажордомом?
- А вам разве не все равно, чем вы слывете и как называетесь?
- Извините меня, но мне это совсем не все равно.
- В таком случае, конечно... я очень сожалею, что я прибегла к этим
небольшим хитростям... Но я ведь в простоте моей судила по себе, что дело не
в названии вещи, а в ее сути.
- Да ведь у меня же нет никакой и сути?
- А-а! если так, если для вас суть заключается не в том, чтобы видеть
меня и быть вместе со мною, то, разумеется, это не годится, и вы свободны
меня оставить.
При этих словах она быстро отняла свою руку от его головы и начала
зажигать спичку, держа ее в таком отдалении между собою и Висленевым, что
последний должен был посторониться и сел поодаль, ближе к камину.
- Быть при вас, - повторил он вздыхая. - Да, суть в том, чтобы быть при
вас, но чем быть? Вот в чем дело! Гм... вы говорите о своей простоте, а
между тем вы сделали меня вашим слугой.
- А вы хотите, чтоб я себя компрометировала, чтобы вы слыли моим
любовником. Вас унижает быть моим слугой?
- Да-с, унижает, потому что дело в том, каким слугой быть! Слугой, да
не дворецким.
- Да, ну это, может быть, мой промах, но что делать, надо поступать
так, как позволяют обстоятельства.
- Таких обстоятельств нет, которые бы заставляли человека унижать
другого равного до подобной низкой роли, до какой низведен я, потому что ото
остается на всю жизнь.
Бодростина расхохоталась и возразила:
- Какой вздор вы говорите! Почему же это останется на всю жизнь? Разве
все рыцари не бывали, в свою очередь, прежде оруженосцами?
- То рыцари и тогда был век, а теперь другой, и кто видел меня при вас
в этом шутовском положении лакея, для того уже я вечно останусь шутом.
- А я вам говорю, что это неправда.
- Нет-с, это правда, и мне очень невесело, что я в этом водевиле из
господ попал в лакеи.
- А вы были господином? Это для меня новость.
Глафира тихо засмеялась и снова добродушно коснулась рукой его головы.
- Если я не был особенным господином, то... все-таки до сих пор я
никогда не был и лакеем, - проговорил смущенный Висленев.
- Ну, так успокойтесь же, вы и теперь никак не лакей, а если уже вам
непременно хочется приравнивать свое положение к водевильным ролям, то вы
"Стряпчий под столом".
Глафира опять рассмеялась и затем серьезнейшим и спокойным тоном
прочитала своему собеседнику нотацию за его недоверие к ней и
недальновидность. Она разъяснила ему все самомалейшие его сомнения с такою
ясностию, что Иосаф Платонович навсегда и прочно убедился не только в
целесообразности, но даже и в необходимости всех ее планов и предначертаний.
Висленев без большого труда уверовал, что Бодростина не могла и не может
выдавать его иначе, как выдает, то есть за ее мажордома, потому что
баронесса и графиня, доводясь родственницами Михаила Андреевича, не
прем