го лишь
правом беседовать с нею вдвоем, целовать ее ручки, щекотать перышком ее
шейку и платить ее большие, большие расходы по счетам, шедшим через руки
Кишенского и непомерно возраставшим от его прикосновения.
Механика, устроенная Кишенским, шла прекрасно: Бодростин не успел
оглянуться, как Казимира сделалась его потребностью: он у нее отдыхал от
хлопот, она его смешила и тешила своею грациозною игривостью и остроумием,
взятыми на память из Парижа; у нее собирались нужные Бодростину люди, при
посредстве которых старик одновременно раскидывал свои широкие коммерческие
планы и в то же время молодел душой и телом.
Скрипач не мешал ничему. Кишенский, бывший душой всего этого дела, все
обставил безукоризненно, и сам пил, ел, золотил руки и наслаждался, лелея
дальновидный план обобрать Бодростина вконец. Плана этого Кишенский,
разумеется, не открывал никому, а тем менее Казимире, которая с первого же
шага сметила, что верткий фельетонист, шпион, социалист и закладчик,
хлопочет недаром и не из-за того, чтобы только попить и поесть у нее на
бодростинский счет. Но она не шла далее предположения, что Кишенский устроил
ее карьеру с тем, чтобы поживиться от счетов и расходов. Она легко смекнула,
что если это дело пойдет таким течением на год, на два, то Кишенский может
нажить с этой сделки шесть-семь тысяч рублей. Казимире было жаль этих денег,
но, с другой стороны, она не могла рассчитывать, чтоб история эта потянулась
на год, на два. Она понимала, что как ни очаровался ею Бодростин и как
заботливо ни станет она охранять это очарование, старик все-таки не поставит
ради ее на карту все свое положение, и недалеко время, когда серым лошадям
станет нечего есть и нечем будет платить за роскошный ложемент, и не на что
станет жить бедному скрипачу, изгнанному из квартиры княгини и
удостоивавшемуся от нее ласки и утешения в уютных двух комнатках, нанятых им
отдельно vis-a-vis {Напротив (фр.).} с квартирой Казимиры.
Скрипач, взирая по вечерам на освещенные окна княгининых апартаментов,
тоже смекал, что все это непрочно, что все это может кончиться прежде, чем
успеешь спохватиться.
При таком согласии во взгляде влюбленных они нашли случай друг с другом
объясниться и результатом их переговоров у Казимиры явилось решение
попросить у Бодростина тысячу рублей взаймы без посредства Кишенского.
Решение это удалось без малейшего затруднения и притом с соблюдением
полнейшего достоинства. Через месяц заем повторился еще на одну тысячу, а
немного спустя встретился еще экстренный случай, по которому потребовалось
три тысячи... Бодростин все давал, но наконец и ему наскучило давать, да и
Казимире стало неловко просить. Тогда в один прелестный день Кишенский,
посетив свои редакции, где в одной он гремел против распущенности
современных нравов, а в другой - настрочил сквозной намек о некоей
очаровательной княгине В., возвратился домой и, сидя за ширмой в закладной
комнате, слышал, как кто-то толкнулся с просьбой ссуды под вексель г.
Бодростина.
Кишенского это изумило. Никак не думая, чтобы Бодростин мог нуждаться в
наличных деньгах, Кишенский принял из рук дамы-посредницы вексель, списал
его в памятную книжечку и возвратил с отказом в дисконте.
Ему, может быть, следовало бы известить об этом Бодростина, но
долговременная жизнь на ножах от
правом беседовать с нею вдвоем, целовать ее ручки, щекотать перышком ее
шейку и платить ее большие, большие расходы по счетам, шедшим через руки
Кишенского и непомерно возраставшим от его прикосновения.
Механика, устроенная Кишенским, шла прекрасно: Бодростин не успел
оглянуться, как Казимира сделалась его потребностью: он у нее отдыхал от
хлопот, она его смешила и тешила своею грациозною игривостью и остроумием,
взятыми на память из Парижа; у нее собирались нужные Бодростину люди, при
посредстве которых старик одновременно раскидывал свои широкие коммерческие
планы и в то же время молодел душой и телом.
Скрипач не мешал ничему. Кишенский, бывший душой всего этого дела, все
обставил безукоризненно, и сам пил, ел, золотил руки и наслаждался, лелея
дальновидный план обобрать Бодростина вконец. Плана этого Кишенский,
разумеется, не открывал никому, а тем менее Казимире, которая с первого же
шага сметила, что верткий фельетонист, шпион, социалист и закладчик,
хлопочет недаром и не из-за того, чтобы только попить и поесть у нее на
бодростинский счет. Но она не шла далее предположения, что Кишенский устроил
ее карьеру с тем, чтобы поживиться от счетов и расходов. Она легко смекнула,
что если это дело пойдет таким течением на год, на два, то Кишенский может
нажить с этой сделки шесть-семь тысяч рублей. Казимире было жаль этих денег,
но, с другой стороны, она не могла рассчитывать, чтоб история эта потянулась
на год, на два. Она понимала, что как ни очаровался ею Бодростин и как
заботливо ни станет она охранять это очарование, старик все-таки не поставит
ради ее на карту все свое положение, и недалеко время, когда серым лошадям
станет нечего есть и нечем будет платить за роскошный ложемент, и не на что
станет жить бедному скрипачу, изгнанному из квартиры княгини и
удостоивавшемуся от нее ласки и утешения в уютных двух комнатках, нанятых им
отдельно vis-a-vis {Напротив (фр.).} с квартирой Казимиры.
Скрипач, взирая по вечерам на освещенные окна княгининых апартаментов,
тоже смекал, что все это непрочно, что все это может кончиться прежде, чем
успеешь спохватиться.
При таком согласии во взгляде влюбленных они нашли случай друг с другом
объясниться и результатом их переговоров у Казимиры явилось решение
попросить у Бодростина тысячу рублей взаймы без посредства Кишенского.
Решение это удалось без малейшего затруднения и притом с соблюдением
полнейшего достоинства. Через месяц заем повторился еще на одну тысячу, а
немного спустя встретился еще экстренный случай, по которому потребовалось
три тысячи... Бодростин все давал, но наконец и ему наскучило давать, да и
Казимире стало неловко просить. Тогда в один прелестный день Кишенский,
посетив свои редакции, где в одной он гремел против распущенности
современных нравов, а в другой - настрочил сквозной намек о некоей
очаровательной княгине В., возвратился домой и, сидя за ширмой в закладной
комнате, слышал, как кто-то толкнулся с просьбой ссуды под вексель г.
Бодростина.
Кишенского это изумило. Никак не думая, чтобы Бодростин мог нуждаться в
наличных деньгах, Кишенский принял из рук дамы-посредницы вексель, списал
его в памятную книжечку и возвратил с отказом в дисконте.
Ему, может быть, следовало бы известить об этом Бодростина, но
долговременная жизнь на ножах от