м.
Ропшин зорко следил за Гордановым и за Кишенским, который входил в компанию
с Бодростиным в качестве капиталиста и предал его, при посредстве жены
Висленева, в руки ловкой княгини Казимиры. Неблазный чухонец доносил Глафире
на всю эту компанию, обвиняя ее в таких кознях и каверзах, которые в самом
деле заключали в себе много возмутительного, но тем не менее не возмущали
Глафиры. Для нее ничто не было ново: ни подлость Горданова, ни дряблая,
старческая ветреность мужа, ни характер проделок Казимиры, и отчеты Ропшина
ей были нужны только затем, чтобы поверять образ действий Павла Николаевича,
которым Глафира теперь имела основание быть совершенно довольною. Горданов
вел дело именно так, как было нужно Глафире. Пользуясь слабостью Бодростина
к его уму и талантам, он тотчас же, по прибытии в Петербург, возобладал и
двумя другими его слабостями. Он раздражил и раздул в нем дух промышленной
предприимчивости, игравший в Михаиле Андреевиче всегда и особенно
возбужденный в последние годы при безобразном разгаре всеобщей страсти к
быстрой наживе. Но особенно посчастливилось Павлу Николаевичу сблизиться с
мужем Глафиры, благодаря княгине Казимире, которая очаровала Бодростина с
первой же встречи у Кишенского, залучившего к себе Михаила Андреевича для
ознакомления с одною из тех афер, которыми ловкие столичные люди как сетями
улавливают заезжих в столицу предприимчивых людей провинциальных.
Волокитство старика за Казимирой началось с первых же дней их встречи, и
Ципри-Кипри очень мало преувеличивала положение дел, описанных ею в
известном нам письме ее к Иодозерову. Но ухаживанье Бодростина за
великолепною княгиней до приезда Горданова ограничивалось стороной чисто
художественной. Михаил Андреевич, изживший весь свой век то в доморощенном
помещичьем разврате, то в легких победах над легкими же дамами губернского
бомонда, где внимание Бодростина всегда высоко ценилось, сохранил очень
много охоты к делам этого сорта и, встретив красивую и шикарную княгиню,
почувствовал неодолимое влеченье поклоняться ее красоте. Кишенский заметил
это и не дал этой искре погаснуть. Он немедленно же появился в небогатом
нумере, куда Казимира приехала с железной дороги вместе с польским скрипачом
и с золотою рыбкой, которую привезла в маленьком изящном акварие. Кишенский,
окинув взором занимаемое Казимирой помещение и ее необременительный багаж и
выждав минуту, когда скрипач оставил их вдвоем tete-a-tete, прямо и
бесцеремонно спросил:
- Вы вся тут, ваше сиятельство?
- Вся, - отвечала княгиня.
- Так надо, значит, у кого-нибудь перехватить.
- Ну, у кого же? - полюбопытствовала княгиня. - У вас ведь не
перехватишь, не дадите.
- У меня!.. про меня и говорить нечего: я и не дам, да у меня и нет
сумм, которые были бы достойны такой дамы, как вы, а вот вчерашнего барина у
меня вы не заприметили ли?
- Да это, кажется, Бодростин?
- Кажется, - повторил, улыбаясь, Кишенский. - Ах матушка, ваше
сиятельство: разве можно так говорить про такой кусочек?
- А что такое?
- Да как же-с: это именно Бодростин; то есть он сам, настоящий. -
Бодростин, старой подруги вашей Глафиры Акатовой законный супруг и
обладатель ее прелестей, которые, между нами говоря, все одного вашего
мизинчика не стоят и... кроме того, обладатель целых дву
Ропшин зорко следил за Гордановым и за Кишенским, который входил в компанию
с Бодростиным в качестве капиталиста и предал его, при посредстве жены
Висленева, в руки ловкой княгини Казимиры. Неблазный чухонец доносил Глафире
на всю эту компанию, обвиняя ее в таких кознях и каверзах, которые в самом
деле заключали в себе много возмутительного, но тем не менее не возмущали
Глафиры. Для нее ничто не было ново: ни подлость Горданова, ни дряблая,
старческая ветреность мужа, ни характер проделок Казимиры, и отчеты Ропшина
ей были нужны только затем, чтобы поверять образ действий Павла Николаевича,
которым Глафира теперь имела основание быть совершенно довольною. Горданов
вел дело именно так, как было нужно Глафире. Пользуясь слабостью Бодростина
к его уму и талантам, он тотчас же, по прибытии в Петербург, возобладал и
двумя другими его слабостями. Он раздражил и раздул в нем дух промышленной
предприимчивости, игравший в Михаиле Андреевиче всегда и особенно
возбужденный в последние годы при безобразном разгаре всеобщей страсти к
быстрой наживе. Но особенно посчастливилось Павлу Николаевичу сблизиться с
мужем Глафиры, благодаря княгине Казимире, которая очаровала Бодростина с
первой же встречи у Кишенского, залучившего к себе Михаила Андреевича для
ознакомления с одною из тех афер, которыми ловкие столичные люди как сетями
улавливают заезжих в столицу предприимчивых людей провинциальных.
Волокитство старика за Казимирой началось с первых же дней их встречи, и
Ципри-Кипри очень мало преувеличивала положение дел, описанных ею в
известном нам письме ее к Иодозерову. Но ухаживанье Бодростина за
великолепною княгиней до приезда Горданова ограничивалось стороной чисто
художественной. Михаил Андреевич, изживший весь свой век то в доморощенном
помещичьем разврате, то в легких победах над легкими же дамами губернского
бомонда, где внимание Бодростина всегда высоко ценилось, сохранил очень
много охоты к делам этого сорта и, встретив красивую и шикарную княгиню,
почувствовал неодолимое влеченье поклоняться ее красоте. Кишенский заметил
это и не дал этой искре погаснуть. Он немедленно же появился в небогатом
нумере, куда Казимира приехала с железной дороги вместе с польским скрипачом
и с золотою рыбкой, которую привезла в маленьком изящном акварие. Кишенский,
окинув взором занимаемое Казимирой помещение и ее необременительный багаж и
выждав минуту, когда скрипач оставил их вдвоем tete-a-tete, прямо и
бесцеремонно спросил:
- Вы вся тут, ваше сиятельство?
- Вся, - отвечала княгиня.
- Так надо, значит, у кого-нибудь перехватить.
- Ну, у кого же? - полюбопытствовала княгиня. - У вас ведь не
перехватишь, не дадите.
- У меня!.. про меня и говорить нечего: я и не дам, да у меня и нет
сумм, которые были бы достойны такой дамы, как вы, а вот вчерашнего барина у
меня вы не заприметили ли?
- Да это, кажется, Бодростин?
- Кажется, - повторил, улыбаясь, Кишенский. - Ах матушка, ваше
сиятельство: разве можно так говорить про такой кусочек?
- А что такое?
- Да как же-с: это именно Бодростин; то есть он сам, настоящий. -
Бодростин, старой подруги вашей Глафиры Акатовой законный супруг и
обладатель ее прелестей, которые, между нами говоря, все одного вашего
мизинчика не стоят и... кроме того, обладатель целых дву