я
вчера княгиню Вахтерминскую?
- Прелесть!
- Надеюсь, что прелесть, а у нее, кажется, дорожный баул пустенек и...
- Да будто вы это считаете возможным? - вопросил в недоумении
Бодростин.
- То есть я ничего особенного не считаю возможным, но вполне уверен в
одной возможности крайне обязать и разодолжить ее при ее нынешних
обстоятельствах и сделать ее своею attachee {Содержанкой (фр.).}, бывать с
нею, где с такими дамами принято быть, принимать в ее доме...
- Но позвольте, - возразил Бодростин, - я заметил, что при ней этот
польский скрипач.
- Ага, вы это заметили! Я тоже заметил, что вы это взяли на примечание.
О, да вы ходок по этой части!
- Да как же не заметить: ведь это сейчас видно.
- Ну и пускай себе будет видно: этими господами стесняться нечего, да и
это, наконец, уж ее дело или их общее дело, а не наше. Мы же свое начнем по
порядку, оно у нас порядком тогда и пойдет. Вот она теперь третью неделю
живет в нумерке, и ведь она же, не видя этому никакого исхода, конечно, о
чем-нибудь думает.
- Конечно.
- То-то-с что "конечно". А о чем в таком положении думают дамы, у
которых нить благодатного притока оборвалась - это вам тоже должно быть
известно.
- По крайней мере догадываться можно.
- Да-с, можно даже и не ошибаться. Так вот у нее теперь первое и даже
самое страстное, пожалуй, желание иметь свой ложемент, то есть хорошенькую
уютную квартирку и пару сереньких лошадок с колясочкой, хоть не очень
сердитой цены. И все это она, разумеется, примет с нежнейшею
благодарностью.
- Вы думаете?
- Да непременно так-с, примет и еще с нежнейшею благодарностью и
обязательством, чтоб этот ее скрипач поселился отдельно, и она вошла бы в
приготовленный нами для нее уголок с одною золотою рыбкой. И мы будем
навещать ее в одиночестве и любоваться, как ее золотая рыбочка плещется,
потом иногда прокатимся с ней на ее коняшках попросту: вы рядком с ней, а я
на передней лавочке.
- Что же, это все ничего... то есть это очень приятно.
- Да и воистину-с, чтобы вы знали, приятно и вам и мне, потому что я по
всем этим местам рыщу по своей обязанности фельетониста. Знаете, ведь
"эпиграмма-хохотунья трется, вьется средь народа, и тут, увидевши урода, ему
и вцепится в глаза". Таков наш хлеб, и вот как собаке снится хлеб, а рыбка -
рыбаку, я и проектирую наши будущие parties de plaisir {Удовольствия
(фр.).}: мне хлеб, а вам рыбка. Идет, что ли? Надо пользоваться
обстоятельствами и временем, иначе, извините меня, я знаток в таких делах:
этакая женщина, как Казимира с ее наружностью, именем и ласками, долго в
запамяти в Петербурге не останется и далеко пойдет.
Бодростин, которому Казимира нравилась безмерно и который млел от одной
мысли завладеть ею на тех или других основаниях, разрешил Кишенскому
пользоваться и временем, и обстоятельствами, и не прошло недели, как
прекрасная Казимира приехала к Михаилу Андреевичу на своих лошадях и в своей
коляске просить его о каком-то ничтожном совете и тут же пригласила его в
свой салон и при этом нежно, нежно и крепко пожала его руку.
Глава третья
Собаке снится хлеб, а рыба - рыбаку
С тех пор Михаил Андреевич сделался хозяином Казимириных апартаментов и
опекуном жизни "маленькой княгини"; но все это ограничивалось для не
вчера княгиню Вахтерминскую?
- Прелесть!
- Надеюсь, что прелесть, а у нее, кажется, дорожный баул пустенек и...
- Да будто вы это считаете возможным? - вопросил в недоумении
Бодростин.
- То есть я ничего особенного не считаю возможным, но вполне уверен в
одной возможности крайне обязать и разодолжить ее при ее нынешних
обстоятельствах и сделать ее своею attachee {Содержанкой (фр.).}, бывать с
нею, где с такими дамами принято быть, принимать в ее доме...
- Но позвольте, - возразил Бодростин, - я заметил, что при ней этот
польский скрипач.
- Ага, вы это заметили! Я тоже заметил, что вы это взяли на примечание.
О, да вы ходок по этой части!
- Да как же не заметить: ведь это сейчас видно.
- Ну и пускай себе будет видно: этими господами стесняться нечего, да и
это, наконец, уж ее дело или их общее дело, а не наше. Мы же свое начнем по
порядку, оно у нас порядком тогда и пойдет. Вот она теперь третью неделю
живет в нумерке, и ведь она же, не видя этому никакого исхода, конечно, о
чем-нибудь думает.
- Конечно.
- То-то-с что "конечно". А о чем в таком положении думают дамы, у
которых нить благодатного притока оборвалась - это вам тоже должно быть
известно.
- По крайней мере догадываться можно.
- Да-с, можно даже и не ошибаться. Так вот у нее теперь первое и даже
самое страстное, пожалуй, желание иметь свой ложемент, то есть хорошенькую
уютную квартирку и пару сереньких лошадок с колясочкой, хоть не очень
сердитой цены. И все это она, разумеется, примет с нежнейшею
благодарностью.
- Вы думаете?
- Да непременно так-с, примет и еще с нежнейшею благодарностью и
обязательством, чтоб этот ее скрипач поселился отдельно, и она вошла бы в
приготовленный нами для нее уголок с одною золотою рыбкой. И мы будем
навещать ее в одиночестве и любоваться, как ее золотая рыбочка плещется,
потом иногда прокатимся с ней на ее коняшках попросту: вы рядком с ней, а я
на передней лавочке.
- Что же, это все ничего... то есть это очень приятно.
- Да и воистину-с, чтобы вы знали, приятно и вам и мне, потому что я по
всем этим местам рыщу по своей обязанности фельетониста. Знаете, ведь
"эпиграмма-хохотунья трется, вьется средь народа, и тут, увидевши урода, ему
и вцепится в глаза". Таков наш хлеб, и вот как собаке снится хлеб, а рыбка -
рыбаку, я и проектирую наши будущие parties de plaisir {Удовольствия
(фр.).}: мне хлеб, а вам рыбка. Идет, что ли? Надо пользоваться
обстоятельствами и временем, иначе, извините меня, я знаток в таких делах:
этакая женщина, как Казимира с ее наружностью, именем и ласками, долго в
запамяти в Петербурге не останется и далеко пойдет.
Бодростин, которому Казимира нравилась безмерно и который млел от одной
мысли завладеть ею на тех или других основаниях, разрешил Кишенскому
пользоваться и временем, и обстоятельствами, и не прошло недели, как
прекрасная Казимира приехала к Михаилу Андреевичу на своих лошадях и в своей
коляске просить его о каком-то ничтожном совете и тут же пригласила его в
свой салон и при этом нежно, нежно и крепко пожала его руку.
Глава третья
Собаке снится хлеб, а рыба - рыбаку
С тех пор Михаил Андреевич сделался хозяином Казимириных апартаментов и
опекуном жизни "маленькой княгини"; но все это ограничивалось для не