ье идет.
- А в саду Дьявол убедил человека не слушаться Бога, - перебил майор.
- Да, это в Эдемском саду; но зато в Гефсиманском саду случилось
другое:
там Бог сам себя предал страданьям. Впрочем, вы стоите на той степени
развития, на которой говорится "несть Бог", и жертвы этой понять лишены.
Спросим лучше дам. Кто с майором и кто за меня?
- Все с вами, - откликнулись попадья, генеральша и майорша. Лариса
вертела в руке одуванчик и молчала.
- Ну, а вы, барышня? - отнесся к ней Евангел.
- Не знаю, - отвечала она, покачав головой и обдув пушок стебелька,
бросила его в траву и сказала:
- Не пора ли нам в город?
Это напоминанье было не особенно приятно для гостей, но все стали
прощаться с сожалением, что поздно и что надо прощаться с поэтическим попом.
Пылкая Катерина Астафьевна даже прямо сказала, что она с радостью
просидела бы тут до утра и всю жизнь прослушала бы Евангела, но попадья
ответила ей:
- А я его никогда не слушаю.
- Господи, как все пары курьезно подтасовываются! - воскликнула, смеясь
и усаживаясь в экипаж, генеральша.
- Превосходно подтасовываются-с, превосходно-с! - отвечал ей Евангел. -
Единомыслие недаром не даровано, да-с! Тогда бы стоп вся машина;
тоска, скука и сон согласия, и заслуги миролюбия нет. Все кончено!
Нет-с, а вы тяготы друг друга носите, так и исполните закон Христов.
- А как же "возлюбим друг друга"? - заметил майор.
- А так: прежде "возлюбим друг друга" и тогда "единомыслием исповемы",
- отвечал ему Евангел, пожимая руку майора и подставляя ему свою русую
бороду.
- Да я уже тебя и люблю, - отвечал, обнимая его, майор. И они
поцеловались, и с тех пор, обмолвясь на "ты", сделались теми неразрывнейшими
друзьями, какими мы их видели в продолжение всей нашей истории.
Эта дружба противомышленников, соединившихся в единомыслии любви, была
величайшею радостью Катерины Астафьевны, видевшей в этом новую прекрасную
черту в характере своего мужа и залог того, что он когда-нибудь изменит свои
суждения.
Глава двадцать третья
Горшок сталкивается с горшком
Супружеская жизнь Форовых могла служить явным опровержением пословицы,
выписанной над этою главой: у них никогда не было разлада; они не только
никогда друг с другом не ссорились, но даже не умели и дуться друг на друга.
"Стоит ли это того, чтобы не ладить?" - говорила себе майорша при
каких-нибудь несогласиях с мужем, и несогласия их ладу не мешали.
"Наплевать!" - думал себе майор, если не удавалось ему в чем-нибудь
убедить жену, и тоже не находил в этом никаких поводов к разладу.
Катерина Астафьевна помнила слова Евангела, что так даже и необходимо;
да и в самом деле, не все ли близкие и милые ей люди несли тяготы друг
друга? Много начитанный, поэтический и глубоко проникавший в самую суть
вещей Евангел проводил свою жизнь с доброю дурочкой и сделал из нее Паиньку,
от которой его, однако, потягивало в поля, помечтать среди ночных звуков;
Форов смирился пред лампадами Катерины Астафьевны и ел ради нее целые посты
огурцы и картофель, а она... она любила Форова больше всего на свете, отнюдь
не считая его лучшим человеком и даже скорбя об его заблуждениях и
слабостях. Синтянина... но эта уже несла тяготу, с которой не могла
сравниться тягота всех прочих; все они жили с добрым
- А в саду Дьявол убедил человека не слушаться Бога, - перебил майор.
- Да, это в Эдемском саду; но зато в Гефсиманском саду случилось
другое:
там Бог сам себя предал страданьям. Впрочем, вы стоите на той степени
развития, на которой говорится "несть Бог", и жертвы этой понять лишены.
Спросим лучше дам. Кто с майором и кто за меня?
- Все с вами, - откликнулись попадья, генеральша и майорша. Лариса
вертела в руке одуванчик и молчала.
- Ну, а вы, барышня? - отнесся к ней Евангел.
- Не знаю, - отвечала она, покачав головой и обдув пушок стебелька,
бросила его в траву и сказала:
- Не пора ли нам в город?
Это напоминанье было не особенно приятно для гостей, но все стали
прощаться с сожалением, что поздно и что надо прощаться с поэтическим попом.
Пылкая Катерина Астафьевна даже прямо сказала, что она с радостью
просидела бы тут до утра и всю жизнь прослушала бы Евангела, но попадья
ответила ей:
- А я его никогда не слушаю.
- Господи, как все пары курьезно подтасовываются! - воскликнула, смеясь
и усаживаясь в экипаж, генеральша.
- Превосходно подтасовываются-с, превосходно-с! - отвечал ей Евангел. -
Единомыслие недаром не даровано, да-с! Тогда бы стоп вся машина;
тоска, скука и сон согласия, и заслуги миролюбия нет. Все кончено!
Нет-с, а вы тяготы друг друга носите, так и исполните закон Христов.
- А как же "возлюбим друг друга"? - заметил майор.
- А так: прежде "возлюбим друг друга" и тогда "единомыслием исповемы",
- отвечал ему Евангел, пожимая руку майора и подставляя ему свою русую
бороду.
- Да я уже тебя и люблю, - отвечал, обнимая его, майор. И они
поцеловались, и с тех пор, обмолвясь на "ты", сделались теми неразрывнейшими
друзьями, какими мы их видели в продолжение всей нашей истории.
Эта дружба противомышленников, соединившихся в единомыслии любви, была
величайшею радостью Катерины Астафьевны, видевшей в этом новую прекрасную
черту в характере своего мужа и залог того, что он когда-нибудь изменит свои
суждения.
Глава двадцать третья
Горшок сталкивается с горшком
Супружеская жизнь Форовых могла служить явным опровержением пословицы,
выписанной над этою главой: у них никогда не было разлада; они не только
никогда друг с другом не ссорились, но даже не умели и дуться друг на друга.
"Стоит ли это того, чтобы не ладить?" - говорила себе майорша при
каких-нибудь несогласиях с мужем, и несогласия их ладу не мешали.
"Наплевать!" - думал себе майор, если не удавалось ему в чем-нибудь
убедить жену, и тоже не находил в этом никаких поводов к разладу.
Катерина Астафьевна помнила слова Евангела, что так даже и необходимо;
да и в самом деле, не все ли близкие и милые ей люди несли тяготы друг
друга? Много начитанный, поэтический и глубоко проникавший в самую суть
вещей Евангел проводил свою жизнь с доброю дурочкой и сделал из нее Паиньку,
от которой его, однако, потягивало в поля, помечтать среди ночных звуков;
Форов смирился пред лампадами Катерины Астафьевны и ел ради нее целые посты
огурцы и картофель, а она... она любила Форова больше всего на свете, отнюдь
не считая его лучшим человеком и даже скорбя об его заблуждениях и
слабостях. Синтянина... но эта уже несла тяготу, с которой не могла
сравниться тягота всех прочих; все они жили с добрым