орит, к
генералу, - очень просят.
- Ну! что у них?
- Ничего.
- Да что ты врешь: как ничего?
- Нет, ты слушай. Я был у Синтянина, и выхожу, а дождь как из ведра, и
ветер, и темь, и снег мокрый вместе с дождем - словом, халепа, а не погода.
- Бедный.
- Нет, ты слушай: не я самый бедный. Выхожу я на улицу, а впереди меня
идет человек... мужчина...
- Ну, мужчина?
- Да; в шинели, высокий... идет тихо и вдруг подошел к углу и этак
"фю-фю-фю", носвистал. Я смотрю, что это такое?.. А он еще прошел, да на
другом угле опять: "фю-фю-фю", да и на третьем так же, и на четвертом. Кой,
думаю себе черт: кто это такой и чего ему нужно? да за ним.
- Ах, Форов, зачем ты это?
- А что?
- Он мог тебя убить.
- Ну, вот же не убил, а только удивил и потешил. Вижу я, что он вошел
на висленевский двор, и я за ним, и хап его за полу: что, мол, вам здесь
угодно? А он... одним словом, узнаешь, кто это был?
- Боюсь, что узнаю.
- И я боюсь, что ты узнала: это был Андрей Подозеров. Катерина
Астафьевна только рукой хлопнула по постели.
- Поняла? - спросил ее муж.
- Да, да, я все поняла, на своем пиру да без последнего блюда.
- Я ему сказал, что если он не возьмет ее отсюда и не уедет с нею в та-
кое место, где бы она была с ним одна и где бы он мог ее перевоспитать... Но
майорша на этом слове зажала мужу рот и сказала:
- Замолчи, сделай свое одолжение: я не могу этого слушать. Какое
перевоспитание? Когда мужу перевоспитывать? Это вздор, вздор, вздор! Хорошо
перевоспитывать жен князьям да графам, а не бедным людям, которым надо
хребтом хлеба кусок доставать.
- Да и уехать-то еще на горе нельзя!
- И слава Богу.
- Нет, беда!
- Да говори, пожалуйста, сразу!
- Синтянин получил из Питера важные вести. Очень важные, очень важные.
Я всего не знаю, и того, что он мне сообщил, сказать не могу, но вот тебе
общее очертание дел: Синтянин не простил своего увольнения.
- Я так и думала.
- Нет, не простил! Он как крот копался и, лежа долго на постели,
прокопал удивительные ходы. Ты знаешь, кто ему ногу подставил, что он
полетел? Это сделал Горданов!.. Теперь понимаешь, какой гусь сей мерзавец
Горданов? Но они уж очень заручились и зазнались: Бодростина из Парижа в
Петербург святою приехала: Даниила пророка вызывает к себе; муж ее чуть в
Сибирь не угодил, и в этой святой да в Горданове своих спасителей видит, а
Горданов... Да он тоже слишком уже полагается на свое, так сказать,
сверхъестественное положение..." - Синтянина не надуешь; он все пронюхал и
он прав: они не могли все это даром делать, по любви к искусству, нет; их
манит преступление, большое, страшное и выгодное...
- Да говори, Форочка, говори: ведь я не болтунья.
- Синтянин думает... что они хотят извести Бодростина и...
- И что еще?
- И не своими руками, а...
- Шепни, дружок, шепни.
- Тут Иосаф и Лариса должны быть на смете.
- Иосаф и Лариса!.. и Лара!
- Ну, так он говорит.
- О! он старый воробей: его не обманешь; но если Горданов то, что ты
сказал, так они все совершат, и его не уловишь.
- Горданов то самое, что я сказал. Но ждать недолго. Бодростина,
Бодростин, Горданов и дурачок Иосаф все завтра будут сюда и мы посмотрим,
кто кого: мы их или они нас?
- Да ты что же, Форов?.. Неужто ты
генералу, - очень просят.
- Ну! что у них?
- Ничего.
- Да что ты врешь: как ничего?
- Нет, ты слушай. Я был у Синтянина, и выхожу, а дождь как из ведра, и
ветер, и темь, и снег мокрый вместе с дождем - словом, халепа, а не погода.
- Бедный.
- Нет, ты слушай: не я самый бедный. Выхожу я на улицу, а впереди меня
идет человек... мужчина...
- Ну, мужчина?
- Да; в шинели, высокий... идет тихо и вдруг подошел к углу и этак
"фю-фю-фю", носвистал. Я смотрю, что это такое?.. А он еще прошел, да на
другом угле опять: "фю-фю-фю", да и на третьем так же, и на четвертом. Кой,
думаю себе черт: кто это такой и чего ему нужно? да за ним.
- Ах, Форов, зачем ты это?
- А что?
- Он мог тебя убить.
- Ну, вот же не убил, а только удивил и потешил. Вижу я, что он вошел
на висленевский двор, и я за ним, и хап его за полу: что, мол, вам здесь
угодно? А он... одним словом, узнаешь, кто это был?
- Боюсь, что узнаю.
- И я боюсь, что ты узнала: это был Андрей Подозеров. Катерина
Астафьевна только рукой хлопнула по постели.
- Поняла? - спросил ее муж.
- Да, да, я все поняла, на своем пиру да без последнего блюда.
- Я ему сказал, что если он не возьмет ее отсюда и не уедет с нею в та-
кое место, где бы она была с ним одна и где бы он мог ее перевоспитать... Но
майорша на этом слове зажала мужу рот и сказала:
- Замолчи, сделай свое одолжение: я не могу этого слушать. Какое
перевоспитание? Когда мужу перевоспитывать? Это вздор, вздор, вздор! Хорошо
перевоспитывать жен князьям да графам, а не бедным людям, которым надо
хребтом хлеба кусок доставать.
- Да и уехать-то еще на горе нельзя!
- И слава Богу.
- Нет, беда!
- Да говори, пожалуйста, сразу!
- Синтянин получил из Питера важные вести. Очень важные, очень важные.
Я всего не знаю, и того, что он мне сообщил, сказать не могу, но вот тебе
общее очертание дел: Синтянин не простил своего увольнения.
- Я так и думала.
- Нет, не простил! Он как крот копался и, лежа долго на постели,
прокопал удивительные ходы. Ты знаешь, кто ему ногу подставил, что он
полетел? Это сделал Горданов!.. Теперь понимаешь, какой гусь сей мерзавец
Горданов? Но они уж очень заручились и зазнались: Бодростина из Парижа в
Петербург святою приехала: Даниила пророка вызывает к себе; муж ее чуть в
Сибирь не угодил, и в этой святой да в Горданове своих спасителей видит, а
Горданов... Да он тоже слишком уже полагается на свое, так сказать,
сверхъестественное положение..." - Синтянина не надуешь; он все пронюхал и
он прав: они не могли все это даром делать, по любви к искусству, нет; их
манит преступление, большое, страшное и выгодное...
- Да говори, Форочка, говори: ведь я не болтунья.
- Синтянин думает... что они хотят извести Бодростина и...
- И что еще?
- И не своими руками, а...
- Шепни, дружок, шепни.
- Тут Иосаф и Лариса должны быть на смете.
- Иосаф и Лариса!.. и Лара!
- Ну, так он говорит.
- О! он старый воробей: его не обманешь; но если Горданов то, что ты
сказал, так они все совершат, и его не уловишь.
- Горданов то самое, что я сказал. Но ждать недолго. Бодростина,
Бодростин, Горданов и дурачок Иосаф все завтра будут сюда и мы посмотрим,
кто кого: мы их или они нас?
- Да ты что же, Форов?.. Неужто ты