ста, не ослушайтесь, потому что я вам это по опыту говорю, что
уж она как рассудит, так это непременно так надо сделать.
Майор посмотрел на священника и, видя, что тот говорит с ним совершенно
серьезно, провел себя руками по груди и громко плюнул в сторону.
- Ага! вот, значит, видите, что промахнулись! Ну ничего, ничего: в
самом деле не все сразу. Приходите-ка прежде венчаться.
Майор еще раз повторил обещание прийти, и действительно пришел в
назначенный вечер к Евангелу вместе с Катериной Астафьевной, которой майор
ничего не рассказал о своих намерениях, и потому она была только удивлена,
увидя, что неверующий Филетер Иваныч, при звоне к вечерне, прошел вместе с
Евангелом в церковь и стал в алтаре. Но когда окончилась вечерняя и среди
265
церкви поставили аналой, зажгли пред ним свечи и вынесли венцы, сердце
бедной женщины сжалось от неведомого страха, и она, обратись к Евангеловой
попадье и к стоявшим с нею Синтяниной и Ларисе, залепетала:
- Дружочки мои, а кто же здесь невеста?
- Верно, ты, - отвечала ей Синтянина.
Катерина Астафьевна потерянно защипала свою верхнюю губу, что у нее
было знаком высшего волнения, и страшно испугалась, когда майор взял ее
молча за руку и повел к аналою, у которого уже стоял облаченный в ризу
Евангел и возглашал:
- Благословен Бог наш всегда, ныне и присно.
Во все время венчального обряда Катерина Астафьевна жарко молилась и
плакала, обтирая слезы рукавом своего поношенного, куцего коричневого
шерстяного платья, меж тем как гривенниковая свеча в другой ее руке выбивала
дробь и поджигала скрещенную на ее груди темную шелковую косыночку.
Обряд был кончен, и Евангел первый поздравил майора и Катерину
Астафьевну мужем и женой.
Затем их поздравили и остальные друзья, а потом все пили у Евангела
чай, уходили с ним на его просо и наконец вернулись к скромному ужину и тут
только хватились: где же майорша?
Исчезновение ее удивило всех, и все бросились отыскивать ее, кто куда
вздумал. Искали ее и на кухне, и в сенях, и в саду, и на рубежах на поле, и
даже в темной церкви, где, думалось некоторым, не осталась ли она незаметно
для всех помолиться и не запер ли ее там сторож? Но все эти поиски были
тщетны, и гости, и хозяева впали в немалую тревогу.
А Катерина Астафьевна меж тем сидела в небольшой темной пасеке отца
Евангела и, прислонясь спиной и затылком к пчелиному улью, в котором изредка
раздавалось тихое жужжание пчел, глядела неподвижным взглядом в усеянное
звездами небо.
В таком положении отыскал ее здесь майор и, назвав ее по имени, укорял
за беспокойство, которое она наделала всем своею отлучкой.
Катерина Астафьевна, не переменяя положения, только перевела на мужа
глаза.
- Пойдем ужинать! - звал ее майор.
- Форов! - проговорила она тихо в ответ ему, - скажи мне правду: сам ли
ты это сделал?
- Нет, не сам.
- Я так и думала.
- Да; это попадья меня принудила.
- Не сам... попадья принудила, - повторила за ним с расстановкой жена,
и с этим вдруг громко всхлипнула, нагнула лицо в колени и заплакала.
- Что же, тебе обидно, что ли? - осведомился майор.
- Конечно, обидно... очень обидно, Форов! - отвечала, качая головой,
майорша. - Ты сам в семь лет нашей жизни никогда, никогда про меня не
вспомнил.
- Да я никогда и не позабывал про тебя, Тора.
уж она как рассудит, так это непременно так надо сделать.
Майор посмотрел на священника и, видя, что тот говорит с ним совершенно
серьезно, провел себя руками по груди и громко плюнул в сторону.
- Ага! вот, значит, видите, что промахнулись! Ну ничего, ничего: в
самом деле не все сразу. Приходите-ка прежде венчаться.
Майор еще раз повторил обещание прийти, и действительно пришел в
назначенный вечер к Евангелу вместе с Катериной Астафьевной, которой майор
ничего не рассказал о своих намерениях, и потому она была только удивлена,
увидя, что неверующий Филетер Иваныч, при звоне к вечерне, прошел вместе с
Евангелом в церковь и стал в алтаре. Но когда окончилась вечерняя и среди
265
церкви поставили аналой, зажгли пред ним свечи и вынесли венцы, сердце
бедной женщины сжалось от неведомого страха, и она, обратись к Евангеловой
попадье и к стоявшим с нею Синтяниной и Ларисе, залепетала:
- Дружочки мои, а кто же здесь невеста?
- Верно, ты, - отвечала ей Синтянина.
Катерина Астафьевна потерянно защипала свою верхнюю губу, что у нее
было знаком высшего волнения, и страшно испугалась, когда майор взял ее
молча за руку и повел к аналою, у которого уже стоял облаченный в ризу
Евангел и возглашал:
- Благословен Бог наш всегда, ныне и присно.
Во все время венчального обряда Катерина Астафьевна жарко молилась и
плакала, обтирая слезы рукавом своего поношенного, куцего коричневого
шерстяного платья, меж тем как гривенниковая свеча в другой ее руке выбивала
дробь и поджигала скрещенную на ее груди темную шелковую косыночку.
Обряд был кончен, и Евангел первый поздравил майора и Катерину
Астафьевну мужем и женой.
Затем их поздравили и остальные друзья, а потом все пили у Евангела
чай, уходили с ним на его просо и наконец вернулись к скромному ужину и тут
только хватились: где же майорша?
Исчезновение ее удивило всех, и все бросились отыскивать ее, кто куда
вздумал. Искали ее и на кухне, и в сенях, и в саду, и на рубежах на поле, и
даже в темной церкви, где, думалось некоторым, не осталась ли она незаметно
для всех помолиться и не запер ли ее там сторож? Но все эти поиски были
тщетны, и гости, и хозяева впали в немалую тревогу.
А Катерина Астафьевна меж тем сидела в небольшой темной пасеке отца
Евангела и, прислонясь спиной и затылком к пчелиному улью, в котором изредка
раздавалось тихое жужжание пчел, глядела неподвижным взглядом в усеянное
звездами небо.
В таком положении отыскал ее здесь майор и, назвав ее по имени, укорял
за беспокойство, которое она наделала всем своею отлучкой.
Катерина Астафьевна, не переменяя положения, только перевела на мужа
глаза.
- Пойдем ужинать! - звал ее майор.
- Форов! - проговорила она тихо в ответ ему, - скажи мне правду: сам ли
ты это сделал?
- Нет, не сам.
- Я так и думала.
- Да; это попадья меня принудила.
- Не сам... попадья принудила, - повторила за ним с расстановкой жена,
и с этим вдруг громко всхлипнула, нагнула лицо в колени и заплакала.
- Что же, тебе обидно, что ли? - осведомился майор.
- Конечно, обидно... очень обидно, Форов! - отвечала, качая головой,
майорша. - Ты сам в семь лет нашей жизни никогда, никогда про меня не
вспомнил.
- Да я никогда и не позабывал про тебя, Тора.