- Нет, забывал; всегда забывал! Верно я скверная женщина: не умела я
заслужить у тебя внимания.
- Полно тебе, Торочка! Какого же еще больше внимания, когда ты теперь
моя жена?
- Нет, это все не то: это не ты сделал, а Бог так через добрых людей
учинил, чтобы сократить число грехов моих, а ты сам... до сих пор башмаков
мне не купил.
- Что за вздор такой? Какие тебе нужны башмаки? Разве не у тебя все мои
деньги? Я ведь в них отчета не спрашиваю: покупай на них себе что хочешь.
- Нет, это все не то - "покупай", а ты должен помнить, когда у тебя в
Крыму в госпитале на ноге рожа была, я тебе из моего саквояжа большие
башмаки сшила.
- Ну помню, что ж далее?
- Ты сказал мне тогда, что первый раз как выйдешь; купишь мне башмаки.
- Ну?
- Ну, и я вот семь лет этих башмаков прождала, когда ты их принесешь, и
ты их мне не принес.
- Э! полно, мать моя, глупости-то такие припоминать! Вставай-ка, да
пойдем ужинать.
И майор взял жену за руку и потянул ее, но она не поднималась: она
продолжала сетовать, что ей до сих пор не куплены и не принесены те башмаки,
обещание которых напоминало пожилой Катерине Астафьевне тоже не совсем
молодое и уже давно минувшее время, предшествовавшее бесповоротному шагу
в любви ее к майору.
Филетер Иванович, чтобы утешить жену, поцеловал ее в ее полуседую
голову и сказал:
- Куплю, Тора! честное слово, куплю и принесу!
- Нет, я знаю, что не принесешь; ты обо мне не можешь думать, как
другие о женщине думают... Да, ты не можешь; у тебя не такая натура, и это
мне больно за тебя... потому что ты об этом будешь горько и горько тужить.
- Ну, так что ж, развестись, что ли, хочешь, если я такой подлый?
- Как развестись?
- Как? Разве ты забыла, что ведь мы обвенчались?
Катерина Астафьевна в последние минуты своего меланхолического
настроения действительно позабыла об этом, и при теперешнем шуточном
напоминании мужа о разводе сердце ее внезапно вскипело, и она, обхватив
обеими руками лохматую голову Форова, воскликнула, глядя на небо:
- Боже мой! Боже мой! за что же ты послал мне, грешной, так много
такого хорошего счастия?
Глава двадцать вторая
Язык сердца
Майорша плакала и тужила совсем не о тех башмаках, о которых она
говорила: и башмаки, и брак, и все прочее было с ее стороны только
придиркой, предлогом к сетованию: душа же ее рвалась к иному утешению, о
котором она до сегодняшнего вечера не думала и не заботилась. Зато эта
беззаботность теперь показалась ей ужасною и страшною: она охватила все ее
существо в эти минуты ее уединения и выражалась в ней теми прихотливыми
переходами и переливами разнообразных чувств и ощущений, какие она проявляла
в своей беседе с мужем.
- Одного, - говорила она, - одного только теперь я бы желала, и радость
моя была бы безмерна... - и на этом слове она остановилась.
- Чего же это?
- Нет, Фор, ты этого не поймешь.
- Да попробуй, пожалуйста.
- Нет, мой Фор, незачем, незачем: этого говорить нельзя, если ты сам не
чувствуешь.
- Решительно не чувствую и не знаю, что надо чувствовать, - отвечал
майор.
- Ну и прекрасно: ничего не надо. Встань с травы, росно, - и вон все
сюда идут.
С этим майорша приподнялась и пошла навстречу шедшим к ней Евангелу,
его попадье, Синтяни
заслужить у тебя внимания.
- Полно тебе, Торочка! Какого же еще больше внимания, когда ты теперь
моя жена?
- Нет, это все не то: это не ты сделал, а Бог так через добрых людей
учинил, чтобы сократить число грехов моих, а ты сам... до сих пор башмаков
мне не купил.
- Что за вздор такой? Какие тебе нужны башмаки? Разве не у тебя все мои
деньги? Я ведь в них отчета не спрашиваю: покупай на них себе что хочешь.
- Нет, это все не то - "покупай", а ты должен помнить, когда у тебя в
Крыму в госпитале на ноге рожа была, я тебе из моего саквояжа большие
башмаки сшила.
- Ну помню, что ж далее?
- Ты сказал мне тогда, что первый раз как выйдешь; купишь мне башмаки.
- Ну?
- Ну, и я вот семь лет этих башмаков прождала, когда ты их принесешь, и
ты их мне не принес.
- Э! полно, мать моя, глупости-то такие припоминать! Вставай-ка, да
пойдем ужинать.
И майор взял жену за руку и потянул ее, но она не поднималась: она
продолжала сетовать, что ей до сих пор не куплены и не принесены те башмаки,
обещание которых напоминало пожилой Катерине Астафьевне тоже не совсем
молодое и уже давно минувшее время, предшествовавшее бесповоротному шагу
в любви ее к майору.
Филетер Иванович, чтобы утешить жену, поцеловал ее в ее полуседую
голову и сказал:
- Куплю, Тора! честное слово, куплю и принесу!
- Нет, я знаю, что не принесешь; ты обо мне не можешь думать, как
другие о женщине думают... Да, ты не можешь; у тебя не такая натура, и это
мне больно за тебя... потому что ты об этом будешь горько и горько тужить.
- Ну, так что ж, развестись, что ли, хочешь, если я такой подлый?
- Как развестись?
- Как? Разве ты забыла, что ведь мы обвенчались?
Катерина Астафьевна в последние минуты своего меланхолического
настроения действительно позабыла об этом, и при теперешнем шуточном
напоминании мужа о разводе сердце ее внезапно вскипело, и она, обхватив
обеими руками лохматую голову Форова, воскликнула, глядя на небо:
- Боже мой! Боже мой! за что же ты послал мне, грешной, так много
такого хорошего счастия?
Глава двадцать вторая
Язык сердца
Майорша плакала и тужила совсем не о тех башмаках, о которых она
говорила: и башмаки, и брак, и все прочее было с ее стороны только
придиркой, предлогом к сетованию: душа же ее рвалась к иному утешению, о
котором она до сегодняшнего вечера не думала и не заботилась. Зато эта
беззаботность теперь показалась ей ужасною и страшною: она охватила все ее
существо в эти минуты ее уединения и выражалась в ней теми прихотливыми
переходами и переливами разнообразных чувств и ощущений, какие она проявляла
в своей беседе с мужем.
- Одного, - говорила она, - одного только теперь я бы желала, и радость
моя была бы безмерна... - и на этом слове она остановилась.
- Чего же это?
- Нет, Фор, ты этого не поймешь.
- Да попробуй, пожалуйста.
- Нет, мой Фор, незачем, незачем: этого говорить нельзя, если ты сам не
чувствуешь.
- Решительно не чувствую и не знаю, что надо чувствовать, - отвечал
майор.
- Ну и прекрасно: ничего не надо. Встань с травы, росно, - и вон все
сюда идут.
С этим майорша приподнялась и пошла навстречу шедшим к ней Евангелу,
его попадье, Синтяни