ной и Ларисе.
В походке, которою майорша приближалась к пришедшим, легко можно было
заметить наплыв новых, овладевших ею волнений. Она тронулась тихо и шагом
неспешным, но потом пошла шибче и наконец побежала и, схватив за руку
попадью, остановилась, не зная, что делать далее. Попадья поняла ее своим
сердцем и заговорила:
- Это не я, душка, не я!
- Ну, так ты! - кинулась майорша к Синтяниной.
- И не я, Катя, - отвечала генеральша.
- Ангелы небесные! - воскликнула майорша и, прижав к своим губам руки
попадьи и Синтяниной, впилась в них нервным, прерывистым и страстным
поцелуем, который, вероятно, длился бы до нового истерического припадка,
если б отец Евангел не подсунул шутя своей бороды к лицам этих трех
скученных женщин.
Увидав пред собою эту мягкую светло-русую бороду и пару знакомых
веселых голубых глаз, Катерина Астафьевна выпустила руки обеих женщин и,
кинувшись к Евангелу, прошептала:
- Ах, батюшка... мне так досадно: я хотела бы пред этим...
исповедаться... но...
- Но отпущаются тебе все грехи твои, чадо, - отвечал добродушный
Евангел, кладя ей на оба плеча свои руки, которые Катерина Астафьевна
схватила так же внезапно, как за минуту пред сим руки дам, и так же горячо
их поцеловала.
Потом они с Евангелом поцеловали друг друга и при этом перешепнулись:
Форова сказала: "Батюшка, простится ли мне?", а Евангел ответил: "И не
помянется-с".
И с этим он перехватил ее руку себе под руку, а под другую взял
генеральшу и, скомандовав: раз, два и три! пустился резвым бегом к дому, где
на чистом столе готов был скромный, даже почти бедный ужин. Но было за этим
ужином шумно и весело и раздавались еще после него оживленные речи, которые
не все переговорились под кровлей Евангела до поздней ночи, и опять
возобновились в саду, где гости и провожавший их хозяин остановились на
минуту полюбоваться тихим покоем деревьев, трав и цветов, облитых
бледно-желтым светом луны.
Тут, по знаку, данному Евангелом, все в молчании стали прислушиваться к
таинственным звукам полуночи: то что-то хрустнет, то вздохнет, шепчет и
тает, и тает долго и чуть слышимо уху...
- Люблю эти звуки, - тихо молвил Евангел, - и ухожу часто сюда
послушать их; а на полях и у лесов, на опушках, они еще чище. Где дальше
человеческая злоба, там этот язык сейчас и звучнее.
Форову это дало случай возразить, что он этой сентиментальности не
понимает.
- А вот Гете понимал, - заметил Евангел, - а Иоанн Дамаскин еще больше
понимал. Припомните-ка поэму Алексея Толстого; Иоанн говорит: "Неодолимый их
призыв меня влечет к себе все более... о, отпусти меня, калиф, дозволь
дышать и петь на воле". Вот что говорят эти звуки: они выманивают нас на
волю петь из-под сарая.
- Наплевать на этакую волю, чтобы петь да дышать только: мне больше
нравятся звуки Марсельезы в рабочих улицах Парижа, - отвечал Форов.
- Париж! город! - воскликнул с кротким предостережением Евангел. - Нет,
нет, не ими освятится вода, не они раскуют мечи на орала! Первый город на
земле огородил Каин; он первый и брата убил. Заметьте, - создатель города
есть и творец смерти; а Авель стадо пас, и кроткие наследят землю. Нет,
сестры и братья, множитесь, населяйте землю и садите в нее семена, а не
башенье стройте, ибо с башен смешен
В походке, которою майорша приближалась к пришедшим, легко можно было
заметить наплыв новых, овладевших ею волнений. Она тронулась тихо и шагом
неспешным, но потом пошла шибче и наконец побежала и, схватив за руку
попадью, остановилась, не зная, что делать далее. Попадья поняла ее своим
сердцем и заговорила:
- Это не я, душка, не я!
- Ну, так ты! - кинулась майорша к Синтяниной.
- И не я, Катя, - отвечала генеральша.
- Ангелы небесные! - воскликнула майорша и, прижав к своим губам руки
попадьи и Синтяниной, впилась в них нервным, прерывистым и страстным
поцелуем, который, вероятно, длился бы до нового истерического припадка,
если б отец Евангел не подсунул шутя своей бороды к лицам этих трех
скученных женщин.
Увидав пред собою эту мягкую светло-русую бороду и пару знакомых
веселых голубых глаз, Катерина Астафьевна выпустила руки обеих женщин и,
кинувшись к Евангелу, прошептала:
- Ах, батюшка... мне так досадно: я хотела бы пред этим...
исповедаться... но...
- Но отпущаются тебе все грехи твои, чадо, - отвечал добродушный
Евангел, кладя ей на оба плеча свои руки, которые Катерина Астафьевна
схватила так же внезапно, как за минуту пред сим руки дам, и так же горячо
их поцеловала.
Потом они с Евангелом поцеловали друг друга и при этом перешепнулись:
Форова сказала: "Батюшка, простится ли мне?", а Евангел ответил: "И не
помянется-с".
И с этим он перехватил ее руку себе под руку, а под другую взял
генеральшу и, скомандовав: раз, два и три! пустился резвым бегом к дому, где
на чистом столе готов был скромный, даже почти бедный ужин. Но было за этим
ужином шумно и весело и раздавались еще после него оживленные речи, которые
не все переговорились под кровлей Евангела до поздней ночи, и опять
возобновились в саду, где гости и провожавший их хозяин остановились на
минуту полюбоваться тихим покоем деревьев, трав и цветов, облитых
бледно-желтым светом луны.
Тут, по знаку, данному Евангелом, все в молчании стали прислушиваться к
таинственным звукам полуночи: то что-то хрустнет, то вздохнет, шепчет и
тает, и тает долго и чуть слышимо уху...
- Люблю эти звуки, - тихо молвил Евангел, - и ухожу часто сюда
послушать их; а на полях и у лесов, на опушках, они еще чище. Где дальше
человеческая злоба, там этот язык сейчас и звучнее.
Форову это дало случай возразить, что он этой сентиментальности не
понимает.
- А вот Гете понимал, - заметил Евангел, - а Иоанн Дамаскин еще больше
понимал. Припомните-ка поэму Алексея Толстого; Иоанн говорит: "Неодолимый их
призыв меня влечет к себе все более... о, отпусти меня, калиф, дозволь
дышать и петь на воле". Вот что говорят эти звуки: они выманивают нас на
волю петь из-под сарая.
- Наплевать на этакую волю, чтобы петь да дышать только: мне больше
нравятся звуки Марсельезы в рабочих улицах Парижа, - отвечал Форов.
- Париж! город! - воскликнул с кротким предостережением Евангел. - Нет,
нет, не ими освятится вода, не они раскуют мечи на орала! Первый город на
земле огородил Каин; он первый и брата убил. Заметьте, - создатель города
есть и творец смерти; а Авель стадо пас, и кроткие наследят землю. Нет,
сестры и братья, множитесь, населяйте землю и садите в нее семена, а не
башенье стройте, ибо с башен смешен