тафьевны есть
дитя.
- Не могу этого допустить, потому что она уже не в таких летах, чтобы
детей иметь.
- Ну, все равно: допустим это как предположение.
- Зачем же допускать нелепые предположения. Евангел улыбнулся и сказал:
- Вы мелочный человек: вас занимает процесс спора, а не искомое; но все
равно-с. Извольте, ну нет у нее ребенка, так у нее есть вот собака Драдедам,
а этот Драдедам пользуется ее вниманием, которого он почему-нибудь
заслуживает.
- Допускаю.
- Теперь-с, если б этот Драдедам был болен и ему нужно было дать мяса,
а купить его негде.
- Ну-с?
- Вот Катерина Астафьевна берет ножик и режет голову курице и варит из
нее Драдедаму похлебку: справедливо это или нет?
- Справедливо, потому что Драдедам благороднейшее создание.
- Так-с: а курица, которой отрезали голову, непременно думала, что с
нею поступали ужасно несправедливо.
- Что же вы этим доказали?
- То, что факт жестокости тут есть: курица убита, - это для нее жестоко
и с ее куриной точки зрения несправедливо, а между тем вы сами, существо
гораздо высшее и, умнейшее курицы, нашли все это справедливым.
- Гм!
- Да, так-с. Есть будто факт жестокосердия, но и его нет.
- Ну уж этого совсем не понимаю: и оно есть, и его нет.
- Да нет-с ее, жестокости, нет, ибо Катерина Астафьевна остается столь
же доброю после накормления курицей Драдедама, как была до сего случая и во
время сего случая. Вот вам - есть факт жестокости и несправедливости, а он
вовсе не значит того, чем кажется. Теперь возражайте!
- Я не хочу вам возражать, - отвечал, подумав, Форов.
- А почему, спрошу?
- Почему?.. потому что я в этом не силен, а вы много над этим думали и
имеете начитанность и можете меня сбить, чего я отнюдь не желаю.
- Почему же вы не желаете прийти к какой-нибудь истине и разубедиться в
заблуждении?
- Так, не желаю, потому что не хочу забивать себе и без того темные па-
мороки этою путаницей.
- Памороки не хотите забивать? Гм! Нет-с, это не потому.
- А почему же?
Евангел снова улыбнулся и, сжав легонько руку майора немножко пониже
локтя, ласково проговорил:
- Вы потому не хотите об этом говорить и думать как следует, что души
вашей коснулось святое сомнение в справедливости рутины безверия! И
посмотрите зато сюда!
С этим отец Евангел, подвинув слегка майора к себе, показал ему через
дверь другой комнаты, -как Катерина Астафьевна, слышавшая весь их разговор,
вдруг упала на колени и, протянув руки к освященному лампадой образнику,
плакала радостными и благодарными слезами.
- Эти слезы с неба, - шепнул Евангел.
- Бабье, ото всего плачут, - сухо отвечал, отворачиваясь, майор. Но
веселый Евангел вдруг смутился и, взяв майора за руку, тем же добродушным
тоном проговорил:
- Бабье-с? Вы сказали бабье?.. Это недостойно вашей образованности...
Женщины - это прелесть! Они наши мироносицы: без их слез этот злой мир
заскоруз бы-с!
- Вы диалектик.
- Да-с: я диалектик; а вы баба, ибо боитесь свободомыслия и бежите
чистого чувства, женской слезой пробужденного. Что-с? Ха-ха-ха... Да вы
ничего, не робейте: это ведь проходит!
Глава двадцатая
Еще о них же
На другой день после этой беседы, происходившей задолго пред теми
событиями, с которых мы начали свое повествование, майор Форов, часу в
десятом
дитя.
- Не могу этого допустить, потому что она уже не в таких летах, чтобы
детей иметь.
- Ну, все равно: допустим это как предположение.
- Зачем же допускать нелепые предположения. Евангел улыбнулся и сказал:
- Вы мелочный человек: вас занимает процесс спора, а не искомое; но все
равно-с. Извольте, ну нет у нее ребенка, так у нее есть вот собака Драдедам,
а этот Драдедам пользуется ее вниманием, которого он почему-нибудь
заслуживает.
- Допускаю.
- Теперь-с, если б этот Драдедам был болен и ему нужно было дать мяса,
а купить его негде.
- Ну-с?
- Вот Катерина Астафьевна берет ножик и режет голову курице и варит из
нее Драдедаму похлебку: справедливо это или нет?
- Справедливо, потому что Драдедам благороднейшее создание.
- Так-с: а курица, которой отрезали голову, непременно думала, что с
нею поступали ужасно несправедливо.
- Что же вы этим доказали?
- То, что факт жестокости тут есть: курица убита, - это для нее жестоко
и с ее куриной точки зрения несправедливо, а между тем вы сами, существо
гораздо высшее и, умнейшее курицы, нашли все это справедливым.
- Гм!
- Да, так-с. Есть будто факт жестокосердия, но и его нет.
- Ну уж этого совсем не понимаю: и оно есть, и его нет.
- Да нет-с ее, жестокости, нет, ибо Катерина Астафьевна остается столь
же доброю после накормления курицей Драдедама, как была до сего случая и во
время сего случая. Вот вам - есть факт жестокости и несправедливости, а он
вовсе не значит того, чем кажется. Теперь возражайте!
- Я не хочу вам возражать, - отвечал, подумав, Форов.
- А почему, спрошу?
- Почему?.. потому что я в этом не силен, а вы много над этим думали и
имеете начитанность и можете меня сбить, чего я отнюдь не желаю.
- Почему же вы не желаете прийти к какой-нибудь истине и разубедиться в
заблуждении?
- Так, не желаю, потому что не хочу забивать себе и без того темные па-
мороки этою путаницей.
- Памороки не хотите забивать? Гм! Нет-с, это не потому.
- А почему же?
Евангел снова улыбнулся и, сжав легонько руку майора немножко пониже
локтя, ласково проговорил:
- Вы потому не хотите об этом говорить и думать как следует, что души
вашей коснулось святое сомнение в справедливости рутины безверия! И
посмотрите зато сюда!
С этим отец Евангел, подвинув слегка майора к себе, показал ему через
дверь другой комнаты, -как Катерина Астафьевна, слышавшая весь их разговор,
вдруг упала на колени и, протянув руки к освященному лампадой образнику,
плакала радостными и благодарными слезами.
- Эти слезы с неба, - шепнул Евангел.
- Бабье, ото всего плачут, - сухо отвечал, отворачиваясь, майор. Но
веселый Евангел вдруг смутился и, взяв майора за руку, тем же добродушным
тоном проговорил:
- Бабье-с? Вы сказали бабье?.. Это недостойно вашей образованности...
Женщины - это прелесть! Они наши мироносицы: без их слез этот злой мир
заскоруз бы-с!
- Вы диалектик.
- Да-с: я диалектик; а вы баба, ибо боитесь свободомыслия и бежите
чистого чувства, женской слезой пробужденного. Что-с? Ха-ха-ха... Да вы
ничего, не робейте: это ведь проходит!
Глава двадцатая
Еще о них же
На другой день после этой беседы, происходившей задолго пред теми
событиями, с которых мы начали свое повествование, майор Форов, часу в
десятом