сто боготворили ее:
все они знали Катерину Астафьевну, и Катерина Астафьевна тоже всех их знала
по именам и по достоинствам. Она была их утешительницей, душеприказчицей,
казначеем, лекарем и духовною матерью: ей первой бежал солдатик открыть свое
горе, заключавшееся в потере штыка, или в иной подобной беде, значения
которой не понять тому, кто не носил ранца за плечами, - и Катерина
Астафьевна не читала никаких моралей и наставлений, а прямо помогала, как
находила возможным. Ей мастеровой солдат отдавал на сбережение свой тяжким
трудом собранный грош; ее звали к себе умирающие и изустно завещали ей, как
распорядиться бывшими у нее на сохранении пятью или шестью рублями, к ней же
приходили на дух те, кого "бес смущал" сбежать или сделать другую гадость,
давали ей слово воздержаться и просили прочитать за них "тайный акахист",
чему многие смущаемые солдатики приписывают неодолимое значение. Катерина
Астафьевна со всем этим умела управляться в совершенстве, и такая жизнь, и
такие труды не только нимало не тяготили ее, но она даже почитала себя
необыкновенно счастливою и, как в песне поется, "не думала ни о чем в свете
тужить".
Врагов, или таких недругов, которым бы она добра не желала, у нее не
было. Если она замечала между товарищами майора людей не совсем хороших, то
старалась извинять их воспитанием и т. п., и все-таки не выдавала их и не
уклонялась от их общества. Исключение составляли люди надменные и хитрые:
этих Катерина Астафьевна, по прямоте своей натуры, ненавидела; но,
во-первых, таких людей, слава Богу, было немного в армейском полку, куда
Форов попал по своему капризу, несмотря на полученное им высшее военное
образование; во-вторых, майор, весьма равнодушный к себе самому и,
по-видимому, никогда не заботившийся ни о каких выгодах и для Катерины
Астафьевны, не стерпел бы ни малейшего оскорбления, ей сделанного, и
наконец, в-третьих, "майорша" и сама умела постоять за себя и дать сдачи
заносчивому чванству. Поэтому ее никто не трогал, и она жила прекрасно.
Но при всем своем прямодушии, незлобии и доброте, не находившей
унижения ни в какой услуге ближнему, Катерина Астафьевна была, однако, очень
горда. Не любя жеманства и всякой сентиментальности, она не переносила
невежества, нахальства, заносчивости и фанфаронства, и Боже сохрани, чтобы
кто-нибудь попытался третировать ее ниже того, как она сама себя ставила;
она отделывала за такие вещи так, что человек этого потом во всю жизнь не
позабывал.
Солдаты, со свойственною им отличною меткостью определений, говорили
про Катерину Астафьевну, что она не живет по пословице: "хоть горшком меня
зови, да не ставь только к жару", а что она наблюдает другую пословицу:
"хоть полы мною мой, но не называй меня тряпкой".
Это было совершенно верное и мастерское определение характера Катерины
Астафьевны, и в силу этого-то самого характера столь терпеливая во всех
нуждах и лишениях подруга майора не стерпела, когда при перемене полкового
командира вновь вступивший в командование полковник, из старых товарищей
Форова по военной академии, не пригласил ее на полковой бал, куда были
позваны жены всех семейных офицеров.
Катерина Астафьевна горячо приняла к сердцу эту обиду и, не укоряя
Форова, поставившего ее в такое положение, велела денщику стащить с чердака
свой старый чемода
все они знали Катерину Астафьевну, и Катерина Астафьевна тоже всех их знала
по именам и по достоинствам. Она была их утешительницей, душеприказчицей,
казначеем, лекарем и духовною матерью: ей первой бежал солдатик открыть свое
горе, заключавшееся в потере штыка, или в иной подобной беде, значения
которой не понять тому, кто не носил ранца за плечами, - и Катерина
Астафьевна не читала никаких моралей и наставлений, а прямо помогала, как
находила возможным. Ей мастеровой солдат отдавал на сбережение свой тяжким
трудом собранный грош; ее звали к себе умирающие и изустно завещали ей, как
распорядиться бывшими у нее на сохранении пятью или шестью рублями, к ней же
приходили на дух те, кого "бес смущал" сбежать или сделать другую гадость,
давали ей слово воздержаться и просили прочитать за них "тайный акахист",
чему многие смущаемые солдатики приписывают неодолимое значение. Катерина
Астафьевна со всем этим умела управляться в совершенстве, и такая жизнь, и
такие труды не только нимало не тяготили ее, но она даже почитала себя
необыкновенно счастливою и, как в песне поется, "не думала ни о чем в свете
тужить".
Врагов, или таких недругов, которым бы она добра не желала, у нее не
было. Если она замечала между товарищами майора людей не совсем хороших, то
старалась извинять их воспитанием и т. п., и все-таки не выдавала их и не
уклонялась от их общества. Исключение составляли люди надменные и хитрые:
этих Катерина Астафьевна, по прямоте своей натуры, ненавидела; но,
во-первых, таких людей, слава Богу, было немного в армейском полку, куда
Форов попал по своему капризу, несмотря на полученное им высшее военное
образование; во-вторых, майор, весьма равнодушный к себе самому и,
по-видимому, никогда не заботившийся ни о каких выгодах и для Катерины
Астафьевны, не стерпел бы ни малейшего оскорбления, ей сделанного, и
наконец, в-третьих, "майорша" и сама умела постоять за себя и дать сдачи
заносчивому чванству. Поэтому ее никто не трогал, и она жила прекрасно.
Но при всем своем прямодушии, незлобии и доброте, не находившей
унижения ни в какой услуге ближнему, Катерина Астафьевна была, однако, очень
горда. Не любя жеманства и всякой сентиментальности, она не переносила
невежества, нахальства, заносчивости и фанфаронства, и Боже сохрани, чтобы
кто-нибудь попытался третировать ее ниже того, как она сама себя ставила;
она отделывала за такие вещи так, что человек этого потом во всю жизнь не
позабывал.
Солдаты, со свойственною им отличною меткостью определений, говорили
про Катерину Астафьевну, что она не живет по пословице: "хоть горшком меня
зови, да не ставь только к жару", а что она наблюдает другую пословицу:
"хоть полы мною мой, но не называй меня тряпкой".
Это было совершенно верное и мастерское определение характера Катерины
Астафьевны, и в силу этого-то самого характера столь терпеливая во всех
нуждах и лишениях подруга майора не стерпела, когда при перемене полкового
командира вновь вступивший в командование полковник, из старых товарищей
Форова по военной академии, не пригласил ее на полковой бал, куда были
позваны жены всех семейных офицеров.
Катерина Астафьевна горячо приняла к сердцу эту обиду и, не укоряя
Форова, поставившего ее в такое положение, велела денщику стащить с чердака
свой старый чемода