кто... человек без прошлого! Как
она все это мне сказала? Именно как дитя, в душе которого рождается неведомо
что, совсем новое и необъяснимое никаким прошлым... С ней нельзя обходиться
как со взрослым человеком: ее нужно жалеть и беречь... особенно... теперь,
когда этот мерзавец ее так уронил... Но кто же станет теперь жалеть и
беречь? Я должен на ней жениться, хотя и не чувствую к тому теперь любовного
влечения. Да и не все ли мне равно: люблю ли я ее страстной любовью, или не
люблю? Я, правда, не Печорин, но я равнодушен к жизни. Я вникал в нее,
изучал ее и убедился, что вся она пустяки, вся не стоит хлопот и забот...
Все, что я встречал и видел, все это тлен, суета и злоба; мне надоело далее
все это рассматривать. Я слишком поздно узнал женщину, которая не есть злоба
и суета, и тлен, и эта женщина взяла надо мной какое-то старшинство... и мне
приятна эта власть ее надо мной; но кто сама эта женщина? Жертва. В ее
жертве ее прелесть, ее обаяние, и ее совершенство в громадности любви ее...
любви без критики, без анализа..."
И в памяти Подозерова пронеслась вся его беседа в хуторной рощице с
Синтяниной, и с каждым вспомянутым словом этой беседы все ближе и ближе,
ясней и ясней являлась пред ним генеральша, с ее логикой простой,
нехитростной любви.
"Великий Господи! Насколько вся эта христианская простота и покорность
выше, прекраснее и сильнее всего, что я видел прекрасного и сильного в
наилучших мужчинах! Как гадко мне теперешнее мое раздумье, когда бедная
девушка, которую я любил, оклеветана, опозорена в этом мелком мирке, и когда
я, будучи властен поставить ее на ноги, раздумываю: сделать это или не
делать? Почему же не делать? Потому что она не выдерживает моей критики и
сравнений с другою. А разве я сам выдерживаю с тою какое-нибудь сравнение? О
чем тут думать, когда бедная Лара уже прямо сказала, что она меня любит и
что ей не к кому, бедняжке, примкнуть. Что мне мешает назвать ее своею
женой? Я разубедился немножко в Ларисе; предо мною мелькнуло невыгодное для
нее сравнение, и только... И моя любовь рухнула от критики, ее одолела
критика. Что же, если б она, эта страдалица, взглянула теперь в мое сердце?
Как бы она должна была презирать меня с моею минутною любовью! Нет; это
значит, что я не любил Ларису прежде, что она лишь нравилась мне, как могла
нравиться и Горданову... что я любил в ней тогда мою утеху, мою мечту о
счастии, а счастье... счастье в том, чтобы чувствовать себя слугой чужого
счастья. Это одно, это одно только верно, и кто хочет дожить жизнь в мире с
самим собой, тот должен руководиться одною этою истиной... Все другое к
этому само приложится. Как?.. Но, Господи, будто можно знать, что к чему и
как приложится? Надо просто делать то, что можно делать, что требует счастие
ближнего в эту данную минуту".
С такими мыслями Подозеров слегка забылся пред утром и с ними же,
открыв глаза, увидел пред собою Ларису и протянул ей руку.
Лара опустила глаза.
- Вы не отчаивайтесь, - сказал ей тихо Подозеров. - Все поправимо. Она
пожала едва заметным движением его руку.
- Ошибки людям свойственны; не вы одни имели несчастие полюбить
недостойного человека, - продолжал Андрей Иванович.
- Я его не любила, - прошептала в ответ Лариса.
- Ну, увлеклись, доверились... Все это вздор! Поверьте, все вздор,
кроме одного добра
она все это мне сказала? Именно как дитя, в душе которого рождается неведомо
что, совсем новое и необъяснимое никаким прошлым... С ней нельзя обходиться
как со взрослым человеком: ее нужно жалеть и беречь... особенно... теперь,
когда этот мерзавец ее так уронил... Но кто же станет теперь жалеть и
беречь? Я должен на ней жениться, хотя и не чувствую к тому теперь любовного
влечения. Да и не все ли мне равно: люблю ли я ее страстной любовью, или не
люблю? Я, правда, не Печорин, но я равнодушен к жизни. Я вникал в нее,
изучал ее и убедился, что вся она пустяки, вся не стоит хлопот и забот...
Все, что я встречал и видел, все это тлен, суета и злоба; мне надоело далее
все это рассматривать. Я слишком поздно узнал женщину, которая не есть злоба
и суета, и тлен, и эта женщина взяла надо мной какое-то старшинство... и мне
приятна эта власть ее надо мной; но кто сама эта женщина? Жертва. В ее
жертве ее прелесть, ее обаяние, и ее совершенство в громадности любви ее...
любви без критики, без анализа..."
И в памяти Подозерова пронеслась вся его беседа в хуторной рощице с
Синтяниной, и с каждым вспомянутым словом этой беседы все ближе и ближе,
ясней и ясней являлась пред ним генеральша, с ее логикой простой,
нехитростной любви.
"Великий Господи! Насколько вся эта христианская простота и покорность
выше, прекраснее и сильнее всего, что я видел прекрасного и сильного в
наилучших мужчинах! Как гадко мне теперешнее мое раздумье, когда бедная
девушка, которую я любил, оклеветана, опозорена в этом мелком мирке, и когда
я, будучи властен поставить ее на ноги, раздумываю: сделать это или не
делать? Почему же не делать? Потому что она не выдерживает моей критики и
сравнений с другою. А разве я сам выдерживаю с тою какое-нибудь сравнение? О
чем тут думать, когда бедная Лара уже прямо сказала, что она меня любит и
что ей не к кому, бедняжке, примкнуть. Что мне мешает назвать ее своею
женой? Я разубедился немножко в Ларисе; предо мною мелькнуло невыгодное для
нее сравнение, и только... И моя любовь рухнула от критики, ее одолела
критика. Что же, если б она, эта страдалица, взглянула теперь в мое сердце?
Как бы она должна была презирать меня с моею минутною любовью! Нет; это
значит, что я не любил Ларису прежде, что она лишь нравилась мне, как могла
нравиться и Горданову... что я любил в ней тогда мою утеху, мою мечту о
счастии, а счастье... счастье в том, чтобы чувствовать себя слугой чужого
счастья. Это одно, это одно только верно, и кто хочет дожить жизнь в мире с
самим собой, тот должен руководиться одною этою истиной... Все другое к
этому само приложится. Как?.. Но, Господи, будто можно знать, что к чему и
как приложится? Надо просто делать то, что можно делать, что требует счастие
ближнего в эту данную минуту".
С такими мыслями Подозеров слегка забылся пред утром и с ними же,
открыв глаза, увидел пред собою Ларису и протянул ей руку.
Лара опустила глаза.
- Вы не отчаивайтесь, - сказал ей тихо Подозеров. - Все поправимо. Она
пожала едва заметным движением его руку.
- Ошибки людям свойственны; не вы одни имели несчастие полюбить
недостойного человека, - продолжал Андрей Иванович.
- Я его не любила, - прошептала в ответ Лариса.
- Ну, увлеклись, доверились... Все это вздор! Поверьте, все вздор,
кроме одного добра