ступления в
бесконечные новые браки. Затем посыпались, как из рога изобилия, просьбы о
разводах и самые алчные иски на мужей... Все это шло быстро, с наглостию
почти изумительною, и последняя вещь становилась горше первой.
В этой суматохе от толпы новых лицемеров отделялся еще новейший
ассортимент, который не знаем как и назвать. Эти гнушались, ренегатством,
признали за собою превосходство как пред погибающими, или уже погибшими
откровенными отрицательницами, так и пред коварницами новейшего пошиба; но
сами не могли избрать себе никакого неосудимого призвания. В своем шатании
они обрели себя чуждыми всем и даже самим себе, и наибольшее их несчастие в
том, что они чаще всего не сознают этой отчужденности до самых роковых минут
в своей жизни. Они не знают, к чему они способны, куда бы хотели и чего бы
хотели.
Красавица Лариса была из числа этих обреченных на несносное страдание
существ последней культуры. Выросши на глазах заботливой, но слабой и
недальновидной матери, Лариса выслушала от брата и его друзей самые суровые
осуждения старой "бабушкиной морали", которой так или иначе держалось
общество до проповедания учений, осмеявших эту старую мораль, и она охотно
осудила эту мораль, но потом еще охотнее осудила и учения, склонявшие ее к
первым осуждениям. Отбросив одно за другим, и то и другое, она осталась сама
ни при чем, и так и жила, много читая, много слушая, но не симпатизируя
ничему.
"У нее нет ничего, - решил, глядя на нее, Подозеров. - Она не обрежет
волос, не забредит коммуной, не откроет швейной: все это для нее пустяки и
утопия; но она и не склонит колена у алтаря и не помирится со скромною ролью
простой, доброй семьянинки. К чему ей прилепиться и чем ей стать? Ей нечем
жить, ей не к чему стремиться, а между тем девичья пора уходит, и особенно
теперь, после огласки этой гнусной истории, не сладко ей, бедняжке!"
И он еще посмотрел на Ларису, и она показалась ему такою бедною и
беспомощною, что он протянул ей руку и не успел одуматься и сообразить, как
к руке этой, обхваченной жаркими руками Лары, прильнули ее влажные
трепещущие губы и капнула горячая слеза.
Что могло привести Ларису к такому поступку? К нему побудило ее
страшное сознание круглого одиночества, неодолимый натиск потребности
казнить себя унижением и малодушная надежда, что за этим ударом ее самолюбию
для нее настанет возможность стать под крыло вполне доброго человека, каким
она признавала Подозерова.
В последнем расчете было кое-что верно.
Больной вскочил и дернул свою руку из рук Ларисы, но этим самым привлек
ее к себе и почувствовал грудь ее у своей груди и заплаканное лицо ее у
своего лица.
- О, умоляю вас, - шептала ему Лара. - Бога ради, не киньте меня вы...
Выведите меня из моего ужасного, страшного положения, или иначе... я
погибла!
- Чем, чем и как я могу помочь вам? Приказывайте! говорите!
- Как хотите.
- Я сделаю все, что могу... но что, что я могу сделать! Права
заступиться за вас... я не имею... Вы не хотели этого сами...
- Это ничего не значит, - горячо перебила его Лара.
Подозеров взглянул на нее острым взглядом и, прошептав: "как ничего не
значит?" - повернул лицо к стене.
- Ничего не значит! Возьмите все права надо мною: я их даю вам.
Подозеров молчал, но сердце его сильно забилось.
Лариса стояла
бесконечные новые браки. Затем посыпались, как из рога изобилия, просьбы о
разводах и самые алчные иски на мужей... Все это шло быстро, с наглостию
почти изумительною, и последняя вещь становилась горше первой.
В этой суматохе от толпы новых лицемеров отделялся еще новейший
ассортимент, который не знаем как и назвать. Эти гнушались, ренегатством,
признали за собою превосходство как пред погибающими, или уже погибшими
откровенными отрицательницами, так и пред коварницами новейшего пошиба; но
сами не могли избрать себе никакого неосудимого призвания. В своем шатании
они обрели себя чуждыми всем и даже самим себе, и наибольшее их несчастие в
том, что они чаще всего не сознают этой отчужденности до самых роковых минут
в своей жизни. Они не знают, к чему они способны, куда бы хотели и чего бы
хотели.
Красавица Лариса была из числа этих обреченных на несносное страдание
существ последней культуры. Выросши на глазах заботливой, но слабой и
недальновидной матери, Лариса выслушала от брата и его друзей самые суровые
осуждения старой "бабушкиной морали", которой так или иначе держалось
общество до проповедания учений, осмеявших эту старую мораль, и она охотно
осудила эту мораль, но потом еще охотнее осудила и учения, склонявшие ее к
первым осуждениям. Отбросив одно за другим, и то и другое, она осталась сама
ни при чем, и так и жила, много читая, много слушая, но не симпатизируя
ничему.
"У нее нет ничего, - решил, глядя на нее, Подозеров. - Она не обрежет
волос, не забредит коммуной, не откроет швейной: все это для нее пустяки и
утопия; но она и не склонит колена у алтаря и не помирится со скромною ролью
простой, доброй семьянинки. К чему ей прилепиться и чем ей стать? Ей нечем
жить, ей не к чему стремиться, а между тем девичья пора уходит, и особенно
теперь, после огласки этой гнусной истории, не сладко ей, бедняжке!"
И он еще посмотрел на Ларису, и она показалась ему такою бедною и
беспомощною, что он протянул ей руку и не успел одуматься и сообразить, как
к руке этой, обхваченной жаркими руками Лары, прильнули ее влажные
трепещущие губы и капнула горячая слеза.
Что могло привести Ларису к такому поступку? К нему побудило ее
страшное сознание круглого одиночества, неодолимый натиск потребности
казнить себя унижением и малодушная надежда, что за этим ударом ее самолюбию
для нее настанет возможность стать под крыло вполне доброго человека, каким
она признавала Подозерова.
В последнем расчете было кое-что верно.
Больной вскочил и дернул свою руку из рук Ларисы, но этим самым привлек
ее к себе и почувствовал грудь ее у своей груди и заплаканное лицо ее у
своего лица.
- О, умоляю вас, - шептала ему Лара. - Бога ради, не киньте меня вы...
Выведите меня из моего ужасного, страшного положения, или иначе... я
погибла!
- Чем, чем и как я могу помочь вам? Приказывайте! говорите!
- Как хотите.
- Я сделаю все, что могу... но что, что я могу сделать! Права
заступиться за вас... я не имею... Вы не хотели этого сами...
- Это ничего не значит, - горячо перебила его Лара.
Подозеров взглянул на нее острым взглядом и, прошептав: "как ничего не
значит?" - повернул лицо к стене.
- Ничего не значит! Возьмите все права надо мною: я их даю вам.
Подозеров молчал, но сердце его сильно забилось.
Лариса стояла