и, получив от нее
подтверждение, что она непременно пойдет в монастырь, не возразил ей ни
одного слова.
Наступила долгая пауза: Лариса плакала, Подозеров думал. Мысль Лары о
монастыре подействовала на него чрезвычайно странно. Пред ним точно вдруг
разогнулась страница одного из тех старинных романов, к которым Висленев
намеревался обратиться за усвоением себе манер и приемов, сколько-нибудь
пригодных для житья в обществе благопристойных женщин. В памяти Подозерова
промелькнули "Чернец" и "Таинственная монахиня" и "Тайны Донаретского
аббатства", и вслед за тем вечер на Синтянинском хуторе, когда отец Евангел
читал наизусть на непередаваемом французском языке стихи давно забытого
французского поэта Климента Маро, оканчивающиеся строфой:,
"Ainsi retournement humain se fait".
И Подозерову стало дико. Неужели в самом деле колесо совсем
перевернулось, и начинается сначала?.. Но когда же все это случилось и как?
Неужели это произошло во время его тяжкой борьбы между жизнию и смертию?
Нет; это стряслось не вдруг; это шло чередом и полосой; мы сами только этого
не замечали, и ныне дивимся, что общего между прошлым тех героинь, которые
замыкались в монастыри, и прошлым сверстниц Лары, получивших более или менее
невнятные уроки в словах пророков новизны и в примерах, ненадолго
опередивших их мечтательниц, кинутых на распутье жизни с их обманутыми
надеждами и упованиями? Да; есть, однако же, между ними нечто общее, есть
даже много общего: как преподаваемые встарь уроки "бабушек" проходили без
проникновения в жизнь, так прошли по верхам и позднейшие уроки новых
внушителей. По заслугам опороченное, недавнее юродство отрицательниц было
выставлено пугалом для начинающих жить юношей и юниц последнего пятилетия,
но в противовес ему не дано никакого живого идеала, способного возвысить
молодую душу над уровнем вседневных столкновений теории и житейской
практики. Как панацея от всех бед и неурядиц ставилась "бабушкина мораль", и
к ней оборотили свои насупленные и недовольные лики юные внучки, с трепетом
отрекшиеся от ужаснувшего их движения "бесповоротных" жриц недавно
отошедшего или только отходящего культа; но этот поворот был не поворот по
убеждению в превосходстве иной морали, а робкое пяченье назад с протестом к
тому, что покинуто, и тайным презрением к тому, куда направилось
отступление. Из отречения от недавних, ныне самих себя отрицающих
отрицателей, при полном отсутствии всякого иного свежего и положительного
идеала, вышло только новое, полнейшее отрицание: отрицание идеалов и
отрицание отрицания. В жизни явились люди без прошлого и без всяких, хотя
смутно определенных стремлений в будущем. Мужчины из числа этих перевертней,
выбираясь из нового хаоса, ударились по пути иезуитского предательства.
Коварство они возвели в добродетель, которою кичились и кичатся до сего дня,
не краснея и не совестясь. Религия, школа, самое чувство любви к родине, -
все это вдруг сделалось предметом самой бессовестной эксплуатации. Женщины
пошли по их стопам и даже обогнали их: вчерашние отрицательницы брака не
пренебрегали никакими средствами обеспечить себя работником в лице мужа и
влекли с собою неосторожных юношей к алтарю отрицаемой ими церкви. Этому
изыскивались оправдания. Браки заключались для более удобного в
подтверждение, что она непременно пойдет в монастырь, не возразил ей ни
одного слова.
Наступила долгая пауза: Лариса плакала, Подозеров думал. Мысль Лары о
монастыре подействовала на него чрезвычайно странно. Пред ним точно вдруг
разогнулась страница одного из тех старинных романов, к которым Висленев
намеревался обратиться за усвоением себе манер и приемов, сколько-нибудь
пригодных для житья в обществе благопристойных женщин. В памяти Подозерова
промелькнули "Чернец" и "Таинственная монахиня" и "Тайны Донаретского
аббатства", и вслед за тем вечер на Синтянинском хуторе, когда отец Евангел
читал наизусть на непередаваемом французском языке стихи давно забытого
французского поэта Климента Маро, оканчивающиеся строфой:,
"Ainsi retournement humain se fait".
И Подозерову стало дико. Неужели в самом деле колесо совсем
перевернулось, и начинается сначала?.. Но когда же все это случилось и как?
Неужели это произошло во время его тяжкой борьбы между жизнию и смертию?
Нет; это стряслось не вдруг; это шло чередом и полосой; мы сами только этого
не замечали, и ныне дивимся, что общего между прошлым тех героинь, которые
замыкались в монастыри, и прошлым сверстниц Лары, получивших более или менее
невнятные уроки в словах пророков новизны и в примерах, ненадолго
опередивших их мечтательниц, кинутых на распутье жизни с их обманутыми
надеждами и упованиями? Да; есть, однако же, между ними нечто общее, есть
даже много общего: как преподаваемые встарь уроки "бабушек" проходили без
проникновения в жизнь, так прошли по верхам и позднейшие уроки новых
внушителей. По заслугам опороченное, недавнее юродство отрицательниц было
выставлено пугалом для начинающих жить юношей и юниц последнего пятилетия,
но в противовес ему не дано никакого живого идеала, способного возвысить
молодую душу над уровнем вседневных столкновений теории и житейской
практики. Как панацея от всех бед и неурядиц ставилась "бабушкина мораль", и
к ней оборотили свои насупленные и недовольные лики юные внучки, с трепетом
отрекшиеся от ужаснувшего их движения "бесповоротных" жриц недавно
отошедшего или только отходящего культа; но этот поворот был не поворот по
убеждению в превосходстве иной морали, а робкое пяченье назад с протестом к
тому, что покинуто, и тайным презрением к тому, куда направилось
отступление. Из отречения от недавних, ныне самих себя отрицающих
отрицателей, при полном отсутствии всякого иного свежего и положительного
идеала, вышло только новое, полнейшее отрицание: отрицание идеалов и
отрицание отрицания. В жизни явились люди без прошлого и без всяких, хотя
смутно определенных стремлений в будущем. Мужчины из числа этих перевертней,
выбираясь из нового хаоса, ударились по пути иезуитского предательства.
Коварство они возвели в добродетель, которою кичились и кичатся до сего дня,
не краснея и не совестясь. Религия, школа, самое чувство любви к родине, -
все это вдруг сделалось предметом самой бессовестной эксплуатации. Женщины
пошли по их стопам и даже обогнали их: вчерашние отрицательницы брака не
пренебрегали никакими средствами обеспечить себя работником в лице мужа и
влекли с собою неосторожных юношей к алтарю отрицаемой ими церкви. Этому
изыскивались оправдания. Браки заключались для более удобного в