ра генеральши, обрисовавшаяся темным
силуэтом на сером фоне густых сумерок, поднялась с дивана и медленно
повернулась.
- Катя! это уже наконец жестоко! - проговорила она и, закрыв рукой
лицо, отошла к стене. Она как бы чего оробела, и на веках ее глаз повисли
слезы. В это же самое мгновенье, в другой комнате, Лара, упершись одною
рукой в бледный лоб Подозерова и поднимая тоненьким пальцем его зеницы,
другою крепко сжала его руку и, глядя перепуганным взглядом в расширенные
зрачки больного, шептала:
- Встаньте, встаньте же, встаньте! Проснитесь... я люблю вас! Лариса
должна была несколько раз кряду повторить свое признание, прежде чем
обнаружилось хотя слабое действие того волшебства, на которое она
рассчитывала. Но она так настойчиво теребила больного, что в его глазах
наконец блеснула слабая искра сознания, и он вышел из своего окаменелого
бесчувствия.
- Слышите ли вы, слышите ли, что я говорю вам? - добивалась шепотом
Лара, во всю свою силу сжимая руку больного и удерживая пальцами другой руки
веки его глаз.
- Слы...ш...ш...ш...у! - тихо протянул Подозеров.
- Узнаете ли вы меня?
- Уз...на... ю.
- Назовите же меня, назовите: кто я?
- Вы?..
Больной вдруг вперил глаза в лицо Лары и после долгого соображения
ответил:
- Вы не она.
Лариса выбросила из своих рук его руку, выпрямилась и, закусив нижнюю
губку, мысленно послала не ему, а многим другим одно общее проклятие,
большая доля которого без раздела досталась генеральше.
Глава четырнадцатая
Раненого берут в плен
Описанная неожиданная сцена между Ларисой и Подозеровым произошла очень
быстро и тихо, но тем не менее, нарушив безмолвие, царившее во все это время
покоя больного, она не могла утаиться от двух женщин, присутствовавших в
другой комнате, если бы внимание их в эти минуты не было в сильнейшей
степени отвлечено другою неожиданностью, которая, в свою очередь, не
обратила на себя внимания Ларисы и Подозерова только потому, что первая была
слишком занята своими мыслями, а второй был еще слишком слаб для того, чтобы
соображать разом, что делается здесь и там в одно и то же время.
Дело в том, что прежде чем Лара приступила к Подозерову с решительным
словом, на крыльце деревянного домика, занимаемого Андреем Ивановичем,
послышались тяжелые шаги, и в тот момент, когда взволнованная генеральша
отошла к стене, в темной передней показалась еще новая фигура, которой
нельзя было ясно разглядеть, но которую сердце майорши назвало ей по имени.
Катерина Астафьевна, воззрясь в темноту, вдруг позабыла всякую
осторожность, требуемую близостью больного и, отчаянно взвизгнув, кинулась
вперед, обхватила вошедшую темную массу руками и замерла на ней.
Генеральша торопливо оправилась и зажгла спичкой свечу. Огонь осветил
пред нею обросшую косматую фигуру майора Филетера Форова, к которому в
исступлении самых смешанных чувств ужаса, радости и восторга, припала
полновесная Катерина Астафьевна. Увидев при огне лицо мужа, майорша только
откинула назад голову и, не выпуская майора из рук, закричала: "Фор! Фор! ты
ли это, мой Фор!" - и начала покрывать поцелуями его сильно поседевшую
голову и мокрое от дождя и снега лицо.
- Ты это? Ты? Говори же мне, ты или нет? - добивалась она, разделяя
каждое слово поцел
силуэтом на сером фоне густых сумерок, поднялась с дивана и медленно
повернулась.
- Катя! это уже наконец жестоко! - проговорила она и, закрыв рукой
лицо, отошла к стене. Она как бы чего оробела, и на веках ее глаз повисли
слезы. В это же самое мгновенье, в другой комнате, Лара, упершись одною
рукой в бледный лоб Подозерова и поднимая тоненьким пальцем его зеницы,
другою крепко сжала его руку и, глядя перепуганным взглядом в расширенные
зрачки больного, шептала:
- Встаньте, встаньте же, встаньте! Проснитесь... я люблю вас! Лариса
должна была несколько раз кряду повторить свое признание, прежде чем
обнаружилось хотя слабое действие того волшебства, на которое она
рассчитывала. Но она так настойчиво теребила больного, что в его глазах
наконец блеснула слабая искра сознания, и он вышел из своего окаменелого
бесчувствия.
- Слышите ли вы, слышите ли, что я говорю вам? - добивалась шепотом
Лара, во всю свою силу сжимая руку больного и удерживая пальцами другой руки
веки его глаз.
- Слы...ш...ш...ш...у! - тихо протянул Подозеров.
- Узнаете ли вы меня?
- Уз...на... ю.
- Назовите же меня, назовите: кто я?
- Вы?..
Больной вдруг вперил глаза в лицо Лары и после долгого соображения
ответил:
- Вы не она.
Лариса выбросила из своих рук его руку, выпрямилась и, закусив нижнюю
губку, мысленно послала не ему, а многим другим одно общее проклятие,
большая доля которого без раздела досталась генеральше.
Глава четырнадцатая
Раненого берут в плен
Описанная неожиданная сцена между Ларисой и Подозеровым произошла очень
быстро и тихо, но тем не менее, нарушив безмолвие, царившее во все это время
покоя больного, она не могла утаиться от двух женщин, присутствовавших в
другой комнате, если бы внимание их в эти минуты не было в сильнейшей
степени отвлечено другою неожиданностью, которая, в свою очередь, не
обратила на себя внимания Ларисы и Подозерова только потому, что первая была
слишком занята своими мыслями, а второй был еще слишком слаб для того, чтобы
соображать разом, что делается здесь и там в одно и то же время.
Дело в том, что прежде чем Лара приступила к Подозерову с решительным
словом, на крыльце деревянного домика, занимаемого Андреем Ивановичем,
послышались тяжелые шаги, и в тот момент, когда взволнованная генеральша
отошла к стене, в темной передней показалась еще новая фигура, которой
нельзя было ясно разглядеть, но которую сердце майорши назвало ей по имени.
Катерина Астафьевна, воззрясь в темноту, вдруг позабыла всякую
осторожность, требуемую близостью больного и, отчаянно взвизгнув, кинулась
вперед, обхватила вошедшую темную массу руками и замерла на ней.
Генеральша торопливо оправилась и зажгла спичкой свечу. Огонь осветил
пред нею обросшую косматую фигуру майора Филетера Форова, к которому в
исступлении самых смешанных чувств ужаса, радости и восторга, припала
полновесная Катерина Астафьевна. Увидев при огне лицо мужа, майорша только
откинула назад голову и, не выпуская майора из рук, закричала: "Фор! Фор! ты
ли это, мой Фор!" - и начала покрывать поцелуями его сильно поседевшую
голову и мокрое от дождя и снега лицо.
- Ты это? Ты? Говори же мне, ты или нет? - добивалась она, разделяя
каждое слово поцел