ова, - предательское письмо, писанное в утеху
Бодростиной, а также и в других видах, известных лишь самому Горданову. Как
могла спать Лариса, только что прочитав такие унизительные для ее самолюбия
строки? да и спала ли она? Нет, состояние, в котором она находилась, было не
сон. Получив около часу тому назад это письмо, она решилась вскрыть его
только здесь, в комнате больного, который теперь казался ей
гением-хранителем. Прочитав присланный ей Гордановым короткий и наглый указ
об отставке, она уронила голову, уронила руку и потеряла сознание. Было ль
жаль его?.. Нет. Любила ль она его?.. Бог весть, но она была сражена тем,
что она, - красавица, которая не умела придумать себе достойной цены, -
может быть пренебрежена и кинута как негодная и ничего не стоящая вещь! Она
чувствовала в случившемся не только обиду, но и живую несообразность,
которая требует разъяснения и выхода. Она ждала и жаждала их, и они не
замедлили.
Глава тринадцатая
Собака и ее тень
За стеной, куда скрылись тени, началась шепотом беседа.
- И ты с тем это и пришла сюда, Катя? - внезапно послышалось из-за
успокоившихся полос сукна.
Лариса тотчас же узнала голос генеральши Синтяниной.
- Да; я именно с этим пришла, - отвечал ей немножко грубоватый, но
искренний голос Форовой, - я давно жду и не дождусь этой благословенной
минутки, когда он придет в такой разум, чтоб я могла сказать ему: "прости
меня, голубчик Андрюша, я была виновата пред тобою, сама хотела, чтобы ты
женился на моей племяннице, ну а теперь каюсь тебе в этом и сама тебя прошу:
брось ее, потому что Лариса не стоит путного человека".
- Горячо сказано, Катя.
- Горячо и праведно, моя милая.
- Ну, в таком случае мне остается только порадоваться, что мы с тобой
сошлись на его крыльце, что он спит и что ты не можешь исполнить своего
намерения.
- Я его непременно исполню, - отвечала Форова.
- Нет, не исполнишь: я уверена, что ты через минуту согласишься, что ты
не имеешь никакого права вмешиваться таким образом в их дело.
- Ну, это старая песня; я много слыхала про эти невмешательства и не
очень их почитаю. Нет, вмешивайся; если кому желаешь добра, так вмешивайся.
А он мне просто жалости достоин.
Слышно было, как Форова сорвала с себя шляпу и бросила ее на стол.
- В этом ты права, - ответила ей тихо Синтянина.
- Да как же не права? Я тебе говорю, сколько я больная лежала да
рассуждала про нашу Ларису Платоновну, сколько теперь к мужу в тюрьму, по
грязи шлепаю, или когда здесь над больным сижу, - все она у меня из головы
не идет: что она такое? Нет, ты расскажи мне, пожалуйста, что она такое?
Синтянина промолчала.
- Молчишь, - нетерпеливо молвила Катерина Астафьевна, - это, мать моя,
я и сама умею.
- Она... красавица, - сказала Синтянина.
- То есть писанка, которою цацкаются, да, поцацкавшись, другому отдают
как писаное яичко на Велик День.
- Что же это позволяет тебе делать на ее счет такие заключения?
- Из чего я так заключаю?.. А вот из этого письмеца, которое мне
какой-то благодетель прислал из Москвы. Возьми-ка его да поди к окну,
прочитай. Синтянина встала и через минуту воскликнула:
- Какая низость!
- Да; вот и рассуждай. Вот тебе и красавица. Гордашка, и тот шлет отказ
как шест.
- Анонимное письмо... копия...
Бодростиной, а также и в других видах, известных лишь самому Горданову. Как
могла спать Лариса, только что прочитав такие унизительные для ее самолюбия
строки? да и спала ли она? Нет, состояние, в котором она находилась, было не
сон. Получив около часу тому назад это письмо, она решилась вскрыть его
только здесь, в комнате больного, который теперь казался ей
гением-хранителем. Прочитав присланный ей Гордановым короткий и наглый указ
об отставке, она уронила голову, уронила руку и потеряла сознание. Было ль
жаль его?.. Нет. Любила ль она его?.. Бог весть, но она была сражена тем,
что она, - красавица, которая не умела придумать себе достойной цены, -
может быть пренебрежена и кинута как негодная и ничего не стоящая вещь! Она
чувствовала в случившемся не только обиду, но и живую несообразность,
которая требует разъяснения и выхода. Она ждала и жаждала их, и они не
замедлили.
Глава тринадцатая
Собака и ее тень
За стеной, куда скрылись тени, началась шепотом беседа.
- И ты с тем это и пришла сюда, Катя? - внезапно послышалось из-за
успокоившихся полос сукна.
Лариса тотчас же узнала голос генеральши Синтяниной.
- Да; я именно с этим пришла, - отвечал ей немножко грубоватый, но
искренний голос Форовой, - я давно жду и не дождусь этой благословенной
минутки, когда он придет в такой разум, чтоб я могла сказать ему: "прости
меня, голубчик Андрюша, я была виновата пред тобою, сама хотела, чтобы ты
женился на моей племяннице, ну а теперь каюсь тебе в этом и сама тебя прошу:
брось ее, потому что Лариса не стоит путного человека".
- Горячо сказано, Катя.
- Горячо и праведно, моя милая.
- Ну, в таком случае мне остается только порадоваться, что мы с тобой
сошлись на его крыльце, что он спит и что ты не можешь исполнить своего
намерения.
- Я его непременно исполню, - отвечала Форова.
- Нет, не исполнишь: я уверена, что ты через минуту согласишься, что ты
не имеешь никакого права вмешиваться таким образом в их дело.
- Ну, это старая песня; я много слыхала про эти невмешательства и не
очень их почитаю. Нет, вмешивайся; если кому желаешь добра, так вмешивайся.
А он мне просто жалости достоин.
Слышно было, как Форова сорвала с себя шляпу и бросила ее на стол.
- В этом ты права, - ответила ей тихо Синтянина.
- Да как же не права? Я тебе говорю, сколько я больная лежала да
рассуждала про нашу Ларису Платоновну, сколько теперь к мужу в тюрьму, по
грязи шлепаю, или когда здесь над больным сижу, - все она у меня из головы
не идет: что она такое? Нет, ты расскажи мне, пожалуйста, что она такое?
Синтянина промолчала.
- Молчишь, - нетерпеливо молвила Катерина Астафьевна, - это, мать моя,
я и сама умею.
- Она... красавица, - сказала Синтянина.
- То есть писанка, которою цацкаются, да, поцацкавшись, другому отдают
как писаное яичко на Велик День.
- Что же это позволяет тебе делать на ее счет такие заключения?
- Из чего я так заключаю?.. А вот из этого письмеца, которое мне
какой-то благодетель прислал из Москвы. Возьми-ка его да поди к окну,
прочитай. Синтянина встала и через минуту воскликнула:
- Какая низость!
- Да; вот и рассуждай. Вот тебе и красавица. Гордашка, и тот шлет отказ
как шест.
- Анонимное письмо... копия...