это все не стоит никакой веры.
- Нет, это верно, да что в самом деле нам себе врать: это так должно
быть. Я помню, что встарь говорили: красота без нравов - это приманка без
удочки; так оно и есть; подплывает карась, повертится да и уйдет, а там
голец толкнется, пескарь губами пошлепает, пока разве какой шершавый ерш
хапнет, да уж совсем слопает. Ларка... нет, эта Ларка роковая: твой муж
правду говорит, что ее, как калмыцкую лошадь, один калмык переупрямит.
В ответ на это замечание послышался только тихий вздох.
- Да, вот видишь ли, и вздохнула? А хочешь ли я тебе скажу, почему ты
вздыхаешь? Потому, что ты сама согласна, что в ней, в нашей прекрасной
Ларочке, нет ничего достойного любви или уважения.
Синтянина на это не ответила ни слова, а голова Ларисы судорожно
оторвалась от спинки кресла и выдвинулась вперед с гневным взором и
расширяющимися ноздрями.
Форова не прерывала нити занимающих ее мыслей и продолжала свой
разговор.
- Нет, ты не отмалчивайся, - говорила она, - мы здесь одни, нас двух
никто третий здесь не слышит, и я у тебя настоятельно спрашиваю; что же.
уважаешь разве ты Ларису?
- Уважаю, - решительно ответила Синтянина.
- Лжешь! Ты честная женщина, ты никого не погубила и потому не можешь
уважать такую метелицу.
- Она метелица, это правда, но это все оттого только, что она капризна,
- отвечала генеральша.
- Да вот изволишь видеть: она только капризна, да пустоголова, а то
всем бы взяла.
- Ну извини: у нее есть ум. .
- Необыкновенно как умна! Цены себе даже не сложит, колочка не выберет,
на какой бы себя повесить! И то бы ей хорошо, а это еще лучше того, ступит
шаг да оглянется, пойдет вперед и опять воротится.
- Все это значит только то, что у нее беспокойное воображение.
- Ну, вот выдумай еще теперь беспокойное воображение! Все что-нибудь
виновато, только не она сама! А я вам доложу-с одно, дорогая моя Александра
Ивановна, что как вы этого не называйте, - каприз ли это или по-новому
беспокойное воображение, а с этим жить нельзя!
Генеральша пожала плечами и отвечала:
- Однако же люди живут с женщинами капризными.
- Живут-с? Да, с ними живут и маются и век свой губят. Из человека
сила-богатырь вышел бы, а кисейный рукав его на ветер пустит, и ученые люди
вроде вас это оправдывают. "Женщина, женщина!" говорят. "Женщины несчастные,
их надо во всем оправдывать".
- Я не оправдываю ни женщин, ни Ларисы, и, пожалуйста, прошу тебя, не
считай меня женским адвокатом; бывают виноватые женщины, есть виноватые
мужчины.
- Как же вы не оправдываете Ларису, когда вы ее даже уважаете? -
настаивала майорша.
- Я в Ларисе уважаю то, что заслуживает уважения.
- Что же-с это, что, позвольте узнать? Что же вы в ней уважаете?
- Она строгая, честная девушка.
- Что-с?
- Она строгая к себе девушка; девушка честная, не болтушка, не
сплетница; любит дом, любит чтение и беседу умных людей. А все остальное...
от этого ей одной худо.
- Она строгая девушка? Она честная? Поздравляю!
- Разве ты о ней каким-нибудь образом узнала что-нибудь нехорошее?
- Нет, образом я ничего не узнала, а меня это как поленом в лоб
свистнуло... но только нечего про это, нечего... А я сказала, что не хочу,
чтоб Андрей Иванович принимал как святыню ее, обцелованную мерзкими
- Нет, это верно, да что в самом деле нам себе врать: это так должно
быть. Я помню, что встарь говорили: красота без нравов - это приманка без
удочки; так оно и есть; подплывает карась, повертится да и уйдет, а там
голец толкнется, пескарь губами пошлепает, пока разве какой шершавый ерш
хапнет, да уж совсем слопает. Ларка... нет, эта Ларка роковая: твой муж
правду говорит, что ее, как калмыцкую лошадь, один калмык переупрямит.
В ответ на это замечание послышался только тихий вздох.
- Да, вот видишь ли, и вздохнула? А хочешь ли я тебе скажу, почему ты
вздыхаешь? Потому, что ты сама согласна, что в ней, в нашей прекрасной
Ларочке, нет ничего достойного любви или уважения.
Синтянина на это не ответила ни слова, а голова Ларисы судорожно
оторвалась от спинки кресла и выдвинулась вперед с гневным взором и
расширяющимися ноздрями.
Форова не прерывала нити занимающих ее мыслей и продолжала свой
разговор.
- Нет, ты не отмалчивайся, - говорила она, - мы здесь одни, нас двух
никто третий здесь не слышит, и я у тебя настоятельно спрашиваю; что же.
уважаешь разве ты Ларису?
- Уважаю, - решительно ответила Синтянина.
- Лжешь! Ты честная женщина, ты никого не погубила и потому не можешь
уважать такую метелицу.
- Она метелица, это правда, но это все оттого только, что она капризна,
- отвечала генеральша.
- Да вот изволишь видеть: она только капризна, да пустоголова, а то
всем бы взяла.
- Ну извини: у нее есть ум. .
- Необыкновенно как умна! Цены себе даже не сложит, колочка не выберет,
на какой бы себя повесить! И то бы ей хорошо, а это еще лучше того, ступит
шаг да оглянется, пойдет вперед и опять воротится.
- Все это значит только то, что у нее беспокойное воображение.
- Ну, вот выдумай еще теперь беспокойное воображение! Все что-нибудь
виновато, только не она сама! А я вам доложу-с одно, дорогая моя Александра
Ивановна, что как вы этого не называйте, - каприз ли это или по-новому
беспокойное воображение, а с этим жить нельзя!
Генеральша пожала плечами и отвечала:
- Однако же люди живут с женщинами капризными.
- Живут-с? Да, с ними живут и маются и век свой губят. Из человека
сила-богатырь вышел бы, а кисейный рукав его на ветер пустит, и ученые люди
вроде вас это оправдывают. "Женщина, женщина!" говорят. "Женщины несчастные,
их надо во всем оправдывать".
- Я не оправдываю ни женщин, ни Ларисы, и, пожалуйста, прошу тебя, не
считай меня женским адвокатом; бывают виноватые женщины, есть виноватые
мужчины.
- Как же вы не оправдываете Ларису, когда вы ее даже уважаете? -
настаивала майорша.
- Я в Ларисе уважаю то, что заслуживает уважения.
- Что же-с это, что, позвольте узнать? Что же вы в ней уважаете?
- Она строгая, честная девушка.
- Что-с?
- Она строгая к себе девушка; девушка честная, не болтушка, не
сплетница; любит дом, любит чтение и беседу умных людей. А все остальное...
от этого ей одной худо.
- Она строгая девушка? Она честная? Поздравляю!
- Разве ты о ней каким-нибудь образом узнала что-нибудь нехорошее?
- Нет, образом я ничего не узнала, а меня это как поленом в лоб
свистнуло... но только нечего про это, нечего... А я сказала, что не хочу,
чтоб Андрей Иванович принимал как святыню ее, обцелованную мерзкими