вшаяся на дворе непогода. Напротив, шум непогоды, доходивший сюда
смягченным через двойные рамы и закрывающие их волны сукна, навевал нечто
успокаивающее и снотворное. Поскрипит, поскрипит тихонько за углом на своих
петлях старая решетчатая садовая калитка, крякнет под окном на корне старая
яблоня, словно старуха, отбивающаяся от шаловливого внука, - и все затихнет;
мокрый ветер уже покинул яблоню и треплет безлиственные прутья березы. Но
вот и эта отделалась: ее мокрые голые прутья стегнули по закрытой ставне
окна и, опустясь, зашумели; береза точно ворчит во сне, что ей мешают
спокойно погрузиться в свою полугодовую спячку, пока затрещит над нею в
высоком небе звонкий жаворонок и возвестит, что пора ей проснуться,
обливаться молоком с макушки до низу и брызгать соком чрез ароматную почку.
Стоит человеку задремать под этот прибой и отбой стихийных порывов, и
его готов осесть целый рой грез, уносящих воображение и память в чудную
область мечтаний.
Подозеров почти впервые после разразившейся над ним катастрофы спал
приятно и крепко. В убаюканной голове его расчищался понемногу долго
густевший туман, и тихое влияние мысли выясняло знакомые облики и проводило
их в стройном порядке. Пред ним двигалось детство, переходя, как на туманном
стекле панорамы, из картины в картину, и вот она, юность, и вот они, более
зрелые годы. Вот наконец и о н а. В знойном пространстве, на зыбких качелях
колеблется Лара... Что хочет сказать ее неразгаданный взгляд? чем дышит эта
чудная красота, и что в ней не дышит? Призрак чудесный! и зачем она вправду
не призрак? Зачем этот толчок и жгучая боль возле больного сердца? Зачем
тонкие, слегка посиневшие веки больного зашевелились, как оживающая весной
оса, и медленно ползут кверху? Ему, очевидно, больно. Пробужденные глаза его
видят в полумраке закрытой щитком лампады всю укутанную сукном комнату.. Ее
здесь нет; нет ее, нет и тревог, которые родил этот призрак. Все тихо, как
сон в царстве теней... Веет тихим, теплым покоем... Не в этом ли роде нечто
будет в тот таинственный миг, когда разрешенный дух, воспрянув в смятении,
взлетит над собственным покинутым футляром, и носясь в горе, остановится над
тем, что занимало его на земле? Все это как будто знакомо, все это было
тогда, но только не вспомнишь когда. Не вспомнишь причины, почему это так, а
не иначе, отчего, например, шатаясь, шевелится эта стена, которою больному
представляется сукно, закрывающее дверь. А движение все идет своим чередом.
Вот занавеса распахнулась, и из-за нее выступили две тени. У одной из них в
руках лампада, закрытая прозрачною ладонью. Что это за виденье? Вот эти тени
взошли, остановились, вытянули вперед свои головы и, напрягая зрение, долго
и пристально посмотрели на него, и потом неслышной стопой попятились назад и
скрылись. Складки сукна снова упали, и опять вокруг густой полумрак.
Блуждающий взор больного теперь не различает ничего в темном покое, хотя
больной не один здесь, а у него есть очень интересный товарищ: в темном
углублении, в головах у него, между окном и высоким массивным комодом,
дремлет в мягком кресле Лариса.
Какая чудная поза! Как хороши эти сочетания Греза, в очертании рисунка,
и Рембрандта, в туманном колорите! Но больной Подозеров не видит ни черных
ресниц, павших на матовые щеки, ни этой дремлющей руки, в которой замерло
знакомое нам письмо Гордан
смягченным через двойные рамы и закрывающие их волны сукна, навевал нечто
успокаивающее и снотворное. Поскрипит, поскрипит тихонько за углом на своих
петлях старая решетчатая садовая калитка, крякнет под окном на корне старая
яблоня, словно старуха, отбивающаяся от шаловливого внука, - и все затихнет;
мокрый ветер уже покинул яблоню и треплет безлиственные прутья березы. Но
вот и эта отделалась: ее мокрые голые прутья стегнули по закрытой ставне
окна и, опустясь, зашумели; береза точно ворчит во сне, что ей мешают
спокойно погрузиться в свою полугодовую спячку, пока затрещит над нею в
высоком небе звонкий жаворонок и возвестит, что пора ей проснуться,
обливаться молоком с макушки до низу и брызгать соком чрез ароматную почку.
Стоит человеку задремать под этот прибой и отбой стихийных порывов, и
его готов осесть целый рой грез, уносящих воображение и память в чудную
область мечтаний.
Подозеров почти впервые после разразившейся над ним катастрофы спал
приятно и крепко. В убаюканной голове его расчищался понемногу долго
густевший туман, и тихое влияние мысли выясняло знакомые облики и проводило
их в стройном порядке. Пред ним двигалось детство, переходя, как на туманном
стекле панорамы, из картины в картину, и вот она, юность, и вот они, более
зрелые годы. Вот наконец и о н а. В знойном пространстве, на зыбких качелях
колеблется Лара... Что хочет сказать ее неразгаданный взгляд? чем дышит эта
чудная красота, и что в ней не дышит? Призрак чудесный! и зачем она вправду
не призрак? Зачем этот толчок и жгучая боль возле больного сердца? Зачем
тонкие, слегка посиневшие веки больного зашевелились, как оживающая весной
оса, и медленно ползут кверху? Ему, очевидно, больно. Пробужденные глаза его
видят в полумраке закрытой щитком лампады всю укутанную сукном комнату.. Ее
здесь нет; нет ее, нет и тревог, которые родил этот призрак. Все тихо, как
сон в царстве теней... Веет тихим, теплым покоем... Не в этом ли роде нечто
будет в тот таинственный миг, когда разрешенный дух, воспрянув в смятении,
взлетит над собственным покинутым футляром, и носясь в горе, остановится над
тем, что занимало его на земле? Все это как будто знакомо, все это было
тогда, но только не вспомнишь когда. Не вспомнишь причины, почему это так, а
не иначе, отчего, например, шатаясь, шевелится эта стена, которою больному
представляется сукно, закрывающее дверь. А движение все идет своим чередом.
Вот занавеса распахнулась, и из-за нее выступили две тени. У одной из них в
руках лампада, закрытая прозрачною ладонью. Что это за виденье? Вот эти тени
взошли, остановились, вытянули вперед свои головы и, напрягая зрение, долго
и пристально посмотрели на него, и потом неслышной стопой попятились назад и
скрылись. Складки сукна снова упали, и опять вокруг густой полумрак.
Блуждающий взор больного теперь не различает ничего в темном покое, хотя
больной не один здесь, а у него есть очень интересный товарищ: в темном
углублении, в головах у него, между окном и высоким массивным комодом,
дремлет в мягком кресле Лариса.
Какая чудная поза! Как хороши эти сочетания Греза, в очертании рисунка,
и Рембрандта, в туманном колорите! Но больной Подозеров не видит ни черных
ресниц, павших на матовые щеки, ни этой дремлющей руки, в которой замерло
знакомое нам письмо Гордан