как ты думаешь с ней обойтись. Понимаю, и пусть это послужит тебе
объяснением, почему я тебе не доверяюсь; пусть это послужит тебе и уроком,
как глупо стараться заявлять свой ум. Но иди, тебя зовут.
Кондуктор действительно стоял возле Горданова и приглашал его в вагон.
Павел Николаевич стиснул руку Глафиры и шепнул ей:
- Ты бриллиант самых совершеннейших граней! Бодростина, смеясь,
покачала отрицательно головой.
- Что? Разве не бриллиант?
- Я-н-т-а-р-ь! - шепнула она, оглядываясь и слегка надвигая брови над
улыбающимся лицом.
- Почему же не бриллиант, почему янтарь? - шептал, выглядывая из
вагона, развеселившийся Горданов.
- Потому что в янтаре есть свое постоянное электричество, меж тем как
бриллиант, чтобы блеснуть, нуждается в свете... Я полагаю, что это, впрочем,
совсем не интересно для того, кого заперли на защелку. Adieu! {Прощайте!
{фр.).}
Поезд тронулся и пополз.
- Sans adieu! Sans adieu! Je ne vous dis pas adieu! {Без "прощайте"!
Без "прощайте"! Я не прощаюсь с вами! (фр.).} - крикнул, высовываясь назад,
Горданов.
Бодростина только махнула ему, смеясь, рукой и в том же самом экипаже,
в котором привезли сюда из гостиницы Горданова, отъехала на дебаркадер
другой железной дороги. Не тяготясь большим крюком, она избрала окольный
путь на запад и покатила к небольшому пограничному городку, на станции
которого давно уже обращал на себя всеобщее внимание таинственный господин
потерянного вида, встречавший каждый поезд, приезжающий из России.
Господин этот есть не кто иной, как злополучный Иосаф Платонович
Висленев, писавший отсюда Горданову под псевдонимом покинутой Эсперансы и
уготованный теперь в жертву новым судьбам, ведомым лишь Богу на небе, да на
земле грешной рабе его Глафире.
Глава двенадцатая
Указ об отставке
Мы не погонимся за нашими путешественниками: пусть они теперь едут
каждый своим путем-дорогой, пока не достигнут пунктов, на которых должны
продолжать свои "предприятия", а сами мы вернемся назад в губернское
захолустье, где остались следы сокольего перелета Горданова.
В то самое время, как Павел Николаевич катил на север, соображая:
насколько он прочитан Глафирой и насколько он сам мог прочитать ее; в то
время, как Глафира несется на запад, лежа в углу спокойного купе, в
положении наших провинциальных друзей нарушилась тягостная неподвижность, и
первые признаки этого движения были встречены и приняты Ларисой.
Тот короткий осенний день, когда главные наши предприниматели
разъехались из Москвы в разные стороны, в покинутой ими провинции рано
заключился темными ненастными сумерками. В пять часов после обеда мрачные от
сырости дома утопали в серой проницающей мгле. Ветер не дул, не рвал и не
свистел, а вертелся и дергался кое-где на одном месте, будто сновал частую
основу. Поснует, похлопает ставней, словно бедром, и перелетит дальше, и там
постучит, помаячит и опять пошел далее. Крупный мокрый снег то сыпнет, как
из рукава, то вдруг поредеет и движется, как скатывающаяся кисея, - точно не
то летит сова, не то лунь плывет.
В полутемной комнате, где лежал больной Подозеров, сумерки пали еще
Транее: за густыми суконными занавесками, которыми были завешаны окна, свет
померк еще ранее. Благодаря защите этих же занавес, здесь не так была слышна
и разгуля
объяснением, почему я тебе не доверяюсь; пусть это послужит тебе и уроком,
как глупо стараться заявлять свой ум. Но иди, тебя зовут.
Кондуктор действительно стоял возле Горданова и приглашал его в вагон.
Павел Николаевич стиснул руку Глафиры и шепнул ей:
- Ты бриллиант самых совершеннейших граней! Бодростина, смеясь,
покачала отрицательно головой.
- Что? Разве не бриллиант?
- Я-н-т-а-р-ь! - шепнула она, оглядываясь и слегка надвигая брови над
улыбающимся лицом.
- Почему же не бриллиант, почему янтарь? - шептал, выглядывая из
вагона, развеселившийся Горданов.
- Потому что в янтаре есть свое постоянное электричество, меж тем как
бриллиант, чтобы блеснуть, нуждается в свете... Я полагаю, что это, впрочем,
совсем не интересно для того, кого заперли на защелку. Adieu! {Прощайте!
{фр.).}
Поезд тронулся и пополз.
- Sans adieu! Sans adieu! Je ne vous dis pas adieu! {Без "прощайте"!
Без "прощайте"! Я не прощаюсь с вами! (фр.).} - крикнул, высовываясь назад,
Горданов.
Бодростина только махнула ему, смеясь, рукой и в том же самом экипаже,
в котором привезли сюда из гостиницы Горданова, отъехала на дебаркадер
другой железной дороги. Не тяготясь большим крюком, она избрала окольный
путь на запад и покатила к небольшому пограничному городку, на станции
которого давно уже обращал на себя всеобщее внимание таинственный господин
потерянного вида, встречавший каждый поезд, приезжающий из России.
Господин этот есть не кто иной, как злополучный Иосаф Платонович
Висленев, писавший отсюда Горданову под псевдонимом покинутой Эсперансы и
уготованный теперь в жертву новым судьбам, ведомым лишь Богу на небе, да на
земле грешной рабе его Глафире.
Глава двенадцатая
Указ об отставке
Мы не погонимся за нашими путешественниками: пусть они теперь едут
каждый своим путем-дорогой, пока не достигнут пунктов, на которых должны
продолжать свои "предприятия", а сами мы вернемся назад в губернское
захолустье, где остались следы сокольего перелета Горданова.
В то самое время, как Павел Николаевич катил на север, соображая:
насколько он прочитан Глафирой и насколько он сам мог прочитать ее; в то
время, как Глафира несется на запад, лежа в углу спокойного купе, в
положении наших провинциальных друзей нарушилась тягостная неподвижность, и
первые признаки этого движения были встречены и приняты Ларисой.
Тот короткий осенний день, когда главные наши предприниматели
разъехались из Москвы в разные стороны, в покинутой ими провинции рано
заключился темными ненастными сумерками. В пять часов после обеда мрачные от
сырости дома утопали в серой проницающей мгле. Ветер не дул, не рвал и не
свистел, а вертелся и дергался кое-где на одном месте, будто сновал частую
основу. Поснует, похлопает ставней, словно бедром, и перелетит дальше, и там
постучит, помаячит и опять пошел далее. Крупный мокрый снег то сыпнет, как
из рукава, то вдруг поредеет и движется, как скатывающаяся кисея, - точно не
то летит сова, не то лунь плывет.
В полутемной комнате, где лежал больной Подозеров, сумерки пали еще
Транее: за густыми суконными занавесками, которыми были завешаны окна, свет
померк еще ранее. Благодаря защите этих же занавес, здесь не так была слышна
и разгуля