а письмо к Ларе, безмолвно удалился.
Глафира спокойно начала укладывать собственноручно различные мелочи
своего дорожного багажа, посоветовав заняться тем же и Горданову.
Затем Бодростина посмотрела поданный ей счет, заплатила деньги и, велев
выносить вещи, стала надевать пред зеркалом черную касторовую шляпу с
длинным вуалем.
Горданов снарядился и, став сзади ее с дорожной сумкой через плечо, он
смотрел на нее сухо и сурово.
Глафире все это было видно в зеркале, и она спросила его:
- О чем ты задумался?
- Я думаю о том, где у иных женщин та женская чувствительность, о
которой болтают поэты?
- А некоторые женщины ее берегут.
- Берегут? гм! Для кого же они ее берегут?
- Для избранных.
- Для нескольких?
- Да, понемножку. Ведь ты и многие учили женщин, что всякая
исключительная привязанность порабощает свободу, а кто же большой друг
свободы, как не мы, несчастные порабощенные вами создания? Идем, однако:
наши вещи уже взяты.
И с этим она пошла к двери, а Горданов за нею.
Сбежав на первую террасу лестницы, она полуоборотилась к нему и
проговорила с улыбкой:
- Какой мерой человек мерит другому, такой возмерится и ему! - и снова
побежала.
- Смотрите, чтоб это не приложилось и к вам, - отвечал вдогонку ей
Горданов.
- О-о-о! не беспокойся! Для меня пора исключительных привязанностей
прошла.
- Ты лжешь сама себе: в тс бе еще целый вулкан жизни.
- А, это другое дело; но про такие серьезные дела, как скрытый во мне
"вулкан жизни", мы можем договорить и в карете.
С этим она вступила в экипаж, а за ней и Горданов.
Через полчаса Павел Николаевич, заняв место в первоклассном вагоне
Петербургской железной дороги, вышел к перилам, у которых, в ожидании отхода
поезда, стояла по другой стороне Бодростина.
Он опять совладал с собой и смирился.
- Ну, еще раз прощай, "вулкан", - сказал он, смеясь и протягивая ей
свою руку.
- Только, пожалуйста, не "вулкан", - ответила еще шутливее Глафира. -
Вулкан остался там, где ты посеял свой ум... Ничего: авось два вырастут. А
ты утешься: скучать не стоит долго по Ларисе, да она и сама скучать не будет
долго.
- Ты это почему знаешь?
- Да разве дуры могут долго скучать!
- Она не так глупа, как ты думаешь.
- Нет, она именно так глупа, как я думаю.
- Есть роли в жизни, для выполнения которых ум не требуется.
- Да; только она ни к одной из них негодна.
- Отчего же: очень много недалеких женщин, которые прекрасно составляют
счастье мужей.
- Ты прав: великодушные дурочки. Да; это прекрасный сорт женщин, но они
редки и она не из них.
- Ну, так из нее может выйти кому-нибудь путная любовница,
- "Никогда на свете! Успешное исполнение такой роли требует характера.
- Ну, так в дорогие камелии пригодится.
- О, всего менее! Там нужен... талант! А впрочем, уже недолго ждать: le
grand ressort et casse {Воля сломлена (фр.).}, как говорят французы: теперь
скоро увидим, что она с собой поделает.
Раздался второй звонок.
Горданов протянул на прощанье руку и сказал:
- Ты умна, Глафира, но ты забыла еще один способ любить подобных
женщин: с ними надо действовать по романсу: "Тебя томить, тебя терзать,
твоим мученьем наслаждаться".
- А ты - таки достоялся здесь предо мной до того, чтобы проговориться,
Глафира спокойно начала укладывать собственноручно различные мелочи
своего дорожного багажа, посоветовав заняться тем же и Горданову.
Затем Бодростина посмотрела поданный ей счет, заплатила деньги и, велев
выносить вещи, стала надевать пред зеркалом черную касторовую шляпу с
длинным вуалем.
Горданов снарядился и, став сзади ее с дорожной сумкой через плечо, он
смотрел на нее сухо и сурово.
Глафире все это было видно в зеркале, и она спросила его:
- О чем ты задумался?
- Я думаю о том, где у иных женщин та женская чувствительность, о
которой болтают поэты?
- А некоторые женщины ее берегут.
- Берегут? гм! Для кого же они ее берегут?
- Для избранных.
- Для нескольких?
- Да, понемножку. Ведь ты и многие учили женщин, что всякая
исключительная привязанность порабощает свободу, а кто же большой друг
свободы, как не мы, несчастные порабощенные вами создания? Идем, однако:
наши вещи уже взяты.
И с этим она пошла к двери, а Горданов за нею.
Сбежав на первую террасу лестницы, она полуоборотилась к нему и
проговорила с улыбкой:
- Какой мерой человек мерит другому, такой возмерится и ему! - и снова
побежала.
- Смотрите, чтоб это не приложилось и к вам, - отвечал вдогонку ей
Горданов.
- О-о-о! не беспокойся! Для меня пора исключительных привязанностей
прошла.
- Ты лжешь сама себе: в тс бе еще целый вулкан жизни.
- А, это другое дело; но про такие серьезные дела, как скрытый во мне
"вулкан жизни", мы можем договорить и в карете.
С этим она вступила в экипаж, а за ней и Горданов.
Через полчаса Павел Николаевич, заняв место в первоклассном вагоне
Петербургской железной дороги, вышел к перилам, у которых, в ожидании отхода
поезда, стояла по другой стороне Бодростина.
Он опять совладал с собой и смирился.
- Ну, еще раз прощай, "вулкан", - сказал он, смеясь и протягивая ей
свою руку.
- Только, пожалуйста, не "вулкан", - ответила еще шутливее Глафира. -
Вулкан остался там, где ты посеял свой ум... Ничего: авось два вырастут. А
ты утешься: скучать не стоит долго по Ларисе, да она и сама скучать не будет
долго.
- Ты это почему знаешь?
- Да разве дуры могут долго скучать!
- Она не так глупа, как ты думаешь.
- Нет, она именно так глупа, как я думаю.
- Есть роли в жизни, для выполнения которых ум не требуется.
- Да; только она ни к одной из них негодна.
- Отчего же: очень много недалеких женщин, которые прекрасно составляют
счастье мужей.
- Ты прав: великодушные дурочки. Да; это прекрасный сорт женщин, но они
редки и она не из них.
- Ну, так из нее может выйти кому-нибудь путная любовница,
- "Никогда на свете! Успешное исполнение такой роли требует характера.
- Ну, так в дорогие камелии пригодится.
- О, всего менее! Там нужен... талант! А впрочем, уже недолго ждать: le
grand ressort et casse {Воля сломлена (фр.).}, как говорят французы: теперь
скоро увидим, что она с собой поделает.
Раздался второй звонок.
Горданов протянул на прощанье руку и сказал:
- Ты умна, Глафира, но ты забыла еще один способ любить подобных
женщин: с ними надо действовать по романсу: "Тебя томить, тебя терзать,
твоим мученьем наслаждаться".
- А ты - таки достоялся здесь предо мной до того, чтобы проговориться,