его не воздействует?
- Не поверят, - отвечал, замотав головой, Горданов.
- Кому? Солнцу не поверят. Оставь со мною споры; ты мелко плаваешь, да
и нам остается ровно столько времени, чтобы позавтракать и проститься,
условясь кое о чем пред разлукой. Итак, еще раз: понимаешь ли ты, что ты
должен делать? Бодростин должен быть весь в руках Казимиры, как Иов в руках
сатаны, понимаешь? весь, совершенно весь. Я получила прекрасные вести.
Казимира, как настоящая полька, влюбилась наконец в своего санкюлота...
скрипача... Она готовилась быть матерью... Этим бесценным случаем мы должны
воспользоваться, и это будущее дитя должно быть поставлено на счет Михаилу
Андреевичу.
- Но тут... позволь!.. - Горданов рассмеялся и добавил: - в этом твоего
мужа не уверишь.
- Почему?
- Почему? Потому что il a au moins soixante dix ans {Ему по меньшей
мере семьдесят лет (фр.).}.
- Tant mieux, mon cher, taut mieux! C est un si grand age {Тем лучше,
мой дорогой, тем лучше! Это такой преклонный возраст (фр.).}, что как не
увлечься таким лестным поклепом! Он назовется автором, не бойтесь. Впрочем,
и это тоже не ваше дело.
- Да уж... "мои дела", это, я вижу, что-то чернорабочее: делай, что
велят, и не смей спрашивать, - сказал, с худо скрываемым неудовольствием,
Горданов.
- Это так и следует: мужчины трутни, грубая сила. В улье господствуют
бесполые, как я! Твое дело будет только уронить невзначай Казимире сказанную
мною мысль о ребенке, а уж она сама ее разыграет, и затем ты мне опять там
нужен, потому что когда яичница в шляпе будет приготовлена, тогда вы должны
известить меня в Париж, - и вот все, что от вас требуется. Невелика услуга?
- Очень невелика. Но что же требуется? Чтоб он взял к себе этого
ребенка, что ли?
- Нимало. Дитя непременно должно быть отдано в Воспитательный дом, и
непременно при посредстве моего мужа.
- Ничего не понимаю, - проговорил Горданов.
- Право, не понимаешь?
- Ровно ничего не понимаю.
- Ну, ты золотой человек, лети же мой немой посол и неси мою неписаную
грамоту.
Глава одиннадцатая
Бриллиант и янтарь
Бодростина достала из портфеля пачку ассигнаций и, положив их пред
Гордановым, сказала:
- Это тебе на первую жизнь в Петербурге и на первые уплаты по твоим
долгам. Когда пришлешь мне фотографию, исполненную, как я велела, тогда
получишь вдвое больше.
Горданов взял деньги и поцеловал ее руку. Он был смят и даже покраснел
от сознания своего наемничьего положения на мелкие делишки, в значении
которых ему даже не дают никакого отчета.
Он даже был жалок, и в его глазах блеснула предательская слеза
унижения. Бодростина смотрела на него еще минуту, пока он нарочно долго
копался, наклоняясь над своим портфелем, и, наконец встав, подошла к нему и
взяла его голову. Горданов наклонился еще ниже. Глафира повернула к себе его
лицо и поцеловала его поцелуем долгим и страстным. Он ожил... Но Глафира
быстрым движением отбросила от себя обвившие ее руки Горданова и, погрозив
ему с улыбкой пальцем, подавила пуговку электрического звонка и сама отошла
и стала против зеркала.
Приказав вошедшему на этот зов слуге подать себе счет, Глафира
добавила:
- Возьмите, кстати, у барина письмо и опустите его тотчас в ящик. Слуга
ответил:
- Слушаю-с.
И, взяв из рук Горданов
- Не поверят, - отвечал, замотав головой, Горданов.
- Кому? Солнцу не поверят. Оставь со мною споры; ты мелко плаваешь, да
и нам остается ровно столько времени, чтобы позавтракать и проститься,
условясь кое о чем пред разлукой. Итак, еще раз: понимаешь ли ты, что ты
должен делать? Бодростин должен быть весь в руках Казимиры, как Иов в руках
сатаны, понимаешь? весь, совершенно весь. Я получила прекрасные вести.
Казимира, как настоящая полька, влюбилась наконец в своего санкюлота...
скрипача... Она готовилась быть матерью... Этим бесценным случаем мы должны
воспользоваться, и это будущее дитя должно быть поставлено на счет Михаилу
Андреевичу.
- Но тут... позволь!.. - Горданов рассмеялся и добавил: - в этом твоего
мужа не уверишь.
- Почему?
- Почему? Потому что il a au moins soixante dix ans {Ему по меньшей
мере семьдесят лет (фр.).}.
- Tant mieux, mon cher, taut mieux! C est un si grand age {Тем лучше,
мой дорогой, тем лучше! Это такой преклонный возраст (фр.).}, что как не
увлечься таким лестным поклепом! Он назовется автором, не бойтесь. Впрочем,
и это тоже не ваше дело.
- Да уж... "мои дела", это, я вижу, что-то чернорабочее: делай, что
велят, и не смей спрашивать, - сказал, с худо скрываемым неудовольствием,
Горданов.
- Это так и следует: мужчины трутни, грубая сила. В улье господствуют
бесполые, как я! Твое дело будет только уронить невзначай Казимире сказанную
мною мысль о ребенке, а уж она сама ее разыграет, и затем ты мне опять там
нужен, потому что когда яичница в шляпе будет приготовлена, тогда вы должны
известить меня в Париж, - и вот все, что от вас требуется. Невелика услуга?
- Очень невелика. Но что же требуется? Чтоб он взял к себе этого
ребенка, что ли?
- Нимало. Дитя непременно должно быть отдано в Воспитательный дом, и
непременно при посредстве моего мужа.
- Ничего не понимаю, - проговорил Горданов.
- Право, не понимаешь?
- Ровно ничего не понимаю.
- Ну, ты золотой человек, лети же мой немой посол и неси мою неписаную
грамоту.
Глава одиннадцатая
Бриллиант и янтарь
Бодростина достала из портфеля пачку ассигнаций и, положив их пред
Гордановым, сказала:
- Это тебе на первую жизнь в Петербурге и на первые уплаты по твоим
долгам. Когда пришлешь мне фотографию, исполненную, как я велела, тогда
получишь вдвое больше.
Горданов взял деньги и поцеловал ее руку. Он был смят и даже покраснел
от сознания своего наемничьего положения на мелкие делишки, в значении
которых ему даже не дают никакого отчета.
Он даже был жалок, и в его глазах блеснула предательская слеза
унижения. Бодростина смотрела на него еще минуту, пока он нарочно долго
копался, наклоняясь над своим портфелем, и, наконец встав, подошла к нему и
взяла его голову. Горданов наклонился еще ниже. Глафира повернула к себе его
лицо и поцеловала его поцелуем долгим и страстным. Он ожил... Но Глафира
быстрым движением отбросила от себя обвившие ее руки Горданова и, погрозив
ему с улыбкой пальцем, подавила пуговку электрического звонка и сама отошла
и стала против зеркала.
Приказав вошедшему на этот зов слуге подать себе счет, Глафира
добавила:
- Возьмите, кстати, у барина письмо и опустите его тотчас в ящик. Слуга
ответил:
- Слушаю-с.
И, взяв из рук Горданов