вая по зале, слушал, как она расспрашивала девушку о ее семье, о том,
где она училась, и пр., и пр. Эти расспросы предлагались таким участливым
тоном и в такой мастерской последовательности, что из них составлялась самая
нежнейшая музыка, постепенно все сильнее и сильнее захватывавшая сердце
слушательницы. С каждою шпилькой, которую девушка, убирая голову
Бодростиной, затыкала в ее непокорные волнистые волосы, Глафира пускала ей
самый тонкий и болезненно острый укол в сердце, и слушавший всю эту игру
Горданов не успел и уследить, как дело дошло до того, что голос девушки
начал дрожать на низких нотах: она рассказывала, как она любила и что из той
любви вышло... Как он, - этот вековечный он всех милых дев, - бросил ее; как
она по нем плакала и убивалась, и как потом явилось оно - также вековечное и
неизбежное третье, возникшее от любви двух существ, как это око было
завернуто в пеленку и одеяльце... все чистенькое-пречистенькое... и отнесено
в Воспитательный дом с ноготочками, намеченными лаписом, и как этот лапис
был съеден светом, и как потом и само оно тоже будет съедено светом и пр., и
пр. Одним словом, старая песня, которая, однако, вечно нова и не теряет
интереса для своего певца.
Глафира Васильевна очаровывала девушку вниманием к этому рассказу и им
же не допускала ее ни до каких речей о своем вчерашнем припадке.
С Гордановым она держалась той же тактики. Выйдя к нему в зал, она его
встретила во всеоружии своей сверкающей красоты: подала ему руку и
осведомилась, хорошо ли он спал? Он похвалился спокойным и хорошим сном, а
она пожаловалась.
- Je n ai pas ferme l oeil toute la nuit {Я не сомкнула глаз всю ночь
(фр.).}, - сказала она, наливая чай.
- Будто! Это досадно, а мы, кажется, вчера пред сном ведь сделали
хорошую прогулку.
Бодростина пожала с недоумением плечами и, улыбаясь, отвечала:
- Ну вот подите же: не спала да и только! Верно, оттого, что вы были
моим таким близким соседом.
- Не верю!
Глафира сделала кокетливую гримасу.
- Очень жалко, - ответила она, - всем дастся по вере их.
- Но я неверующий.
- Да я не знаю, чему вы тут не верите? что вблизи вас не спится? Вы
борец за существование.
- А, вот ты куда метишь?
- Да; но вы, впрочем, правы. Не верьте этому больше, чем всему
остальному, а то вы в самом деле возмечтаете, что вы очень большой хищный
зверь, тогда как вы даже не мышь. Я спала крепко и пресладко и видела во сне
прекрасного человека, который совсем не походил на вас.
- Не оттого ли вы так бодры и прекрасны?
- Вероятно.
Горданов, похлебывая чай, шутя подивился только, что за сравнение к
нему применено, что он не зверь и даже не мышь!
- А конечно, - отвечала, зажигая папироску, Бодростина, - вы ни сетей
не рвете и даже не умеете проникнуть по-мышиному в щелочку, и только бредом
о своей Ларисе мешаете спящей в двух шагах от вас женщине забыть о своем
соседстве.
- Вот вам письмо к этой Ларисе, - ответил ей на это Горданов и подал
конверт.
- На что же мне оно?
- Прочтите.
- Я не желаю быть поверенной чужого чувства.
- Нет, ты прочти, и ты увидишь, что здесь и слова нет о чувствах. Да;
я прошу тебя, пожалуйста, прочти.
И он почти насильно всунул ей в руку развернутый листок, на который
Глафира бросила нехотя взгляд и прочитала:
"Прошу в
где она училась, и пр., и пр. Эти расспросы предлагались таким участливым
тоном и в такой мастерской последовательности, что из них составлялась самая
нежнейшая музыка, постепенно все сильнее и сильнее захватывавшая сердце
слушательницы. С каждою шпилькой, которую девушка, убирая голову
Бодростиной, затыкала в ее непокорные волнистые волосы, Глафира пускала ей
самый тонкий и болезненно острый укол в сердце, и слушавший всю эту игру
Горданов не успел и уследить, как дело дошло до того, что голос девушки
начал дрожать на низких нотах: она рассказывала, как она любила и что из той
любви вышло... Как он, - этот вековечный он всех милых дев, - бросил ее; как
она по нем плакала и убивалась, и как потом явилось оно - также вековечное и
неизбежное третье, возникшее от любви двух существ, как это око было
завернуто в пеленку и одеяльце... все чистенькое-пречистенькое... и отнесено
в Воспитательный дом с ноготочками, намеченными лаписом, и как этот лапис
был съеден светом, и как потом и само оно тоже будет съедено светом и пр., и
пр. Одним словом, старая песня, которая, однако, вечно нова и не теряет
интереса для своего певца.
Глафира Васильевна очаровывала девушку вниманием к этому рассказу и им
же не допускала ее ни до каких речей о своем вчерашнем припадке.
С Гордановым она держалась той же тактики. Выйдя к нему в зал, она его
встретила во всеоружии своей сверкающей красоты: подала ему руку и
осведомилась, хорошо ли он спал? Он похвалился спокойным и хорошим сном, а
она пожаловалась.
- Je n ai pas ferme l oeil toute la nuit {Я не сомкнула глаз всю ночь
(фр.).}, - сказала она, наливая чай.
- Будто! Это досадно, а мы, кажется, вчера пред сном ведь сделали
хорошую прогулку.
Бодростина пожала с недоумением плечами и, улыбаясь, отвечала:
- Ну вот подите же: не спала да и только! Верно, оттого, что вы были
моим таким близким соседом.
- Не верю!
Глафира сделала кокетливую гримасу.
- Очень жалко, - ответила она, - всем дастся по вере их.
- Но я неверующий.
- Да я не знаю, чему вы тут не верите? что вблизи вас не спится? Вы
борец за существование.
- А, вот ты куда метишь?
- Да; но вы, впрочем, правы. Не верьте этому больше, чем всему
остальному, а то вы в самом деле возмечтаете, что вы очень большой хищный
зверь, тогда как вы даже не мышь. Я спала крепко и пресладко и видела во сне
прекрасного человека, который совсем не походил на вас.
- Не оттого ли вы так бодры и прекрасны?
- Вероятно.
Горданов, похлебывая чай, шутя подивился только, что за сравнение к
нему применено, что он не зверь и даже не мышь!
- А конечно, - отвечала, зажигая папироску, Бодростина, - вы ни сетей
не рвете и даже не умеете проникнуть по-мышиному в щелочку, и только бредом
о своей Ларисе мешаете спящей в двух шагах от вас женщине забыть о своем
соседстве.
- Вот вам письмо к этой Ларисе, - ответил ей на это Горданов и подал
конверт.
- На что же мне оно?
- Прочтите.
- Я не желаю быть поверенной чужого чувства.
- Нет, ты прочти, и ты увидишь, что здесь и слова нет о чувствах. Да;
я прошу тебя, пожалуйста, прочти.
И он почти насильно всунул ей в руку развернутый листок, на который
Глафира бросила нехотя взгляд и прочитала:
"Прошу в