до чего она
хочет; снесу от нее все! Пусть это будет мой самый трудный экзамен в борьбе
за существование, и я должен его выдержать, если не хочу погибнуть, - и я не
погибну. Она увидит, велика ли была ее проницательность, когда она
располагала на мою "каторжную честность". Нет, дружок: a la guerre comme a
la guerre {На войне как на войне }. Хитра ты, да ведь и я не промах: любуйся
же теперь моей несмелостию и смирением: богатство и власть над Ларисой стоят
того, чтобы мне еще потерпеть горя, но раз, что кончим мы с Бодростиным и ты
будешь моя жена, а Лариса будет моя невольница... моя рыдающая Агарь... а я
тебя... в бараний рог согну!..
И с этим Горданов опять встал, бросил на стол деньги за чай и ушел.
"Вот только одно бы мне еще узнать, - думал он, едучи на извозчике. - Любит
она меня хоть капельку или не любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с нею все
время будем одни... Не все же она будет тонировать да писать, авось и иное
что будет? - Да что же вправду, ведь женщина же она и человек!.. Ведь я же
знаю, что кровь, а не вода течет в ней... Ну, ну, постой-ка, что ты
заговоришь пред нашим смиренством... Эх, где ты мать черная немочь с лихора-
душкой?"
Глава седьмая
Черная немочь
На дворе уже по-осеннему стемнело и был час обеда, к которому Глафира
Васильевна ждала Горданова, полулежа с книгой на небольшом диванчике пред
сервированным и освещенным двумя жирандолями столом.
Горданов вошел и тихо снял свое верхнее платье. Глафира взглянула на
его прояснившееся лицо и в ту же минуту поняла, что Павел Николаевич обдумал
свое положение, взвесил все pro и contra и решился не замечать ее первенства
и господства, и она его за это похвалила.
"Умный человек! - мелькнуло в ее голове. - Что хотите, а с таким
человеком все легче делается, чем с межеумком", - и она ласково позвала
Горданова к столу, усердно его угощала и даже обмолвилась с ним на "ты".
- Кушай хорошенько, - сказала она, - на хлеб, на соль умные люди не
дуются. Знаешь пословицу: губа толще, брюхо тоньше, - а ты и так не жирен.
Ешь вот эту штучку, - угощала она, подвигая Горданову фрикасе из маленьких
пичужек, - я это нарочно для тебя заказала, зная, что это твое любимое.
Горданов тоже уразумел, что Глафира поняла его и одобрила, и ласкает
как покорившегося ребенка. Он уразумел и то, что этой покорностью он еще раз
капитулировал, но он уже решился довершить в смирении свою "борьбу за
существование" и не стоял ни за что.
- Вот видишь ли, Павел, как только ты вырвался от дураков и побыл час
один сам с собою, у тебя даже вид сделался умней, - заговорила Бодростина,
оставшись одна с Гордановым за десертом. - Теперь я опять на тебя надеюсь и
полагаюсь.
- А то ты уже было перестала и надеяться?
- Я даже отчаялась. . - - . -
- Я не понимал твоих требований и только, но я буду рад, если ты мне
теперь расскажешь, чем ты мною недовольна? Ведь ты мною недовольна?
- Да.
- За что?
- Спроси свою совесть! - отвечала, глядя на носок своей туфли, Глафира.
Горданов просиял; он услышал в этих словах укоризну ревности и, тихо встав
со своего места, подошел к Глафире и, наклонясь, поцеловал ее лежавшую на
коленях руку.
Она этому не мешала.
- Глафира! - позвал Горданов. Ответа не было.
- Глафира! Радость моя! Мое счастье, откликнись же!.. дай мне услышать
твое слово!
хочет; снесу от нее все! Пусть это будет мой самый трудный экзамен в борьбе
за существование, и я должен его выдержать, если не хочу погибнуть, - и я не
погибну. Она увидит, велика ли была ее проницательность, когда она
располагала на мою "каторжную честность". Нет, дружок: a la guerre comme a
la guerre {На войне как на войне }. Хитра ты, да ведь и я не промах: любуйся
же теперь моей несмелостию и смирением: богатство и власть над Ларисой стоят
того, чтобы мне еще потерпеть горя, но раз, что кончим мы с Бодростиным и ты
будешь моя жена, а Лариса будет моя невольница... моя рыдающая Агарь... а я
тебя... в бараний рог согну!..
И с этим Горданов опять встал, бросил на стол деньги за чай и ушел.
"Вот только одно бы мне еще узнать, - думал он, едучи на извозчике. - Любит
она меня хоть капельку или не любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с нею все
время будем одни... Не все же она будет тонировать да писать, авось и иное
что будет? - Да что же вправду, ведь женщина же она и человек!.. Ведь я же
знаю, что кровь, а не вода течет в ней... Ну, ну, постой-ка, что ты
заговоришь пред нашим смиренством... Эх, где ты мать черная немочь с лихора-
душкой?"
Глава седьмая
Черная немочь
На дворе уже по-осеннему стемнело и был час обеда, к которому Глафира
Васильевна ждала Горданова, полулежа с книгой на небольшом диванчике пред
сервированным и освещенным двумя жирандолями столом.
Горданов вошел и тихо снял свое верхнее платье. Глафира взглянула на
его прояснившееся лицо и в ту же минуту поняла, что Павел Николаевич обдумал
свое положение, взвесил все pro и contra и решился не замечать ее первенства
и господства, и она его за это похвалила.
"Умный человек! - мелькнуло в ее голове. - Что хотите, а с таким
человеком все легче делается, чем с межеумком", - и она ласково позвала
Горданова к столу, усердно его угощала и даже обмолвилась с ним на "ты".
- Кушай хорошенько, - сказала она, - на хлеб, на соль умные люди не
дуются. Знаешь пословицу: губа толще, брюхо тоньше, - а ты и так не жирен.
Ешь вот эту штучку, - угощала она, подвигая Горданову фрикасе из маленьких
пичужек, - я это нарочно для тебя заказала, зная, что это твое любимое.
Горданов тоже уразумел, что Глафира поняла его и одобрила, и ласкает
как покорившегося ребенка. Он уразумел и то, что этой покорностью он еще раз
капитулировал, но он уже решился довершить в смирении свою "борьбу за
существование" и не стоял ни за что.
- Вот видишь ли, Павел, как только ты вырвался от дураков и побыл час
один сам с собою, у тебя даже вид сделался умней, - заговорила Бодростина,
оставшись одна с Гордановым за десертом. - Теперь я опять на тебя надеюсь и
полагаюсь.
- А то ты уже было перестала и надеяться?
- Я даже отчаялась. . - - . -
- Я не понимал твоих требований и только, но я буду рад, если ты мне
теперь расскажешь, чем ты мною недовольна? Ведь ты мною недовольна?
- Да.
- За что?
- Спроси свою совесть! - отвечала, глядя на носок своей туфли, Глафира.
Горданов просиял; он услышал в этих словах укоризну ревности и, тихо встав
со своего места, подошел к Глафире и, наклонясь, поцеловал ее лежавшую на
коленях руку.
Она этому не мешала.
- Глафира! - позвал Горданов. Ответа не было.
- Глафира! Радость моя! Мое счастье, откликнись же!.. дай мне услышать
твое слово!