е и болезненнее, и при этом то ломала свои руки, то, хрустя ими,
ударяла себя в грудь, и вдруг, как бы окаменев, заговорила быстрым
истерическим шепотом:
- Это зеленое платье... ты видел его, и я его видела... Его нет и оно
есть... Это она... я ее знаю, и ты, ты тоже узнаешь, и...
- Кто же это?
- Совесть.
- Успокойся, что с тобою сделалось! Как ты ужасно взволнована!
- Нет, я ничего...
И Бодростина тихо подала Горданову обе свои руки и задумалась и поникла
головой, словно забылась. Павел Николаевич подал ей стакан воды, она его
спокойно выпила.
- Лучше тебе теперь? - спросил он.
- Да, мне лучше.
Она возвратила Горданову стакан, который тот принял из ее рук, и,
поставив его на стол, проговорил:
- Ну и прекрасно, что лучше, но этого, однако, нельзя так оставить;
ты больна. И с этим он направился к двери, чтобы позвонить слуге и
послать за доктором, но Глафира, заметив его намерение, остановила его.
- Павел! Павел! - позвала она. - Что это? Ты хочешь посылать за
доктором? Как это можно! Нет, это все пройдет само собой... Это со мной
бывает... Я стала очень нервна и только... Я не знаю, что со мной делается.
- Да, вот и не знаешь, что это делается! Вот вы и все так, подобные
барыни: жизни в вас в каждой в одной за десятерых, жизнь борется, бьется, а
вы ее в тисках жмете... - заговорил было Горданов, желая прервать поток
болезненных мечтаний Бодростиной, но она его сама перебила.
- Тсс!.. Перестань... Какая жизнь и куда ей рваться... Глупость. Совсем
не то!
И она опять хрустнула сложенными в воздухе руками, потом ударила ими
себя в грудь и снова, задыхаясь, прошептала:
- Дай мне воды... скорей, скорей воды! - И жадно глотая глоток за
глотком, она продолжала шепотом: - Бога ради не бойся меня и ничего не
пугайся... Не зови никого... не надо чужих... Это пройдет... Мне хуже, если
меня боятся... Зачем чужих? Когда мы двое... мы... - При этих словах она
сделала усилие улыбнуться и пошутила: "Какое счастье: ночь и мы одни!" Но ее
сейчас же снова передернуло, и она зашипела:
- Не мешай мне: я в памяти... я стараюсь... я помню... Ты сказал... это
стихотворение Фета... "Ночь и мы одни!" Я помню, там на хуторе у
Синтяниной... есть портрет... его замученной жены... Портрет без глаз...
Покойницы в таком зеленом платье... какое ты видел... Молчи! молчи! не
спорь... покойной мученицы Флоры... Это так нужно... Природа возмущается
тем, что я делаю... Горацио! Горацио!.. есть вещи... те, которых нет... Ему,
ему он хотел следовать Горацио! Горацио! - И, повторяя это имя по поводу
известного нам письма Подозерова, Глафира вдруг покрылась вся пламенем, и
холодные руки ее, тихо лежавшие до сих пор в руках Горданова, задрожали,
закорчились и, выскользнув на волю, стиснули его руки и быстро побежали
вверх, как пальцы артиста, играющего на флейте.
Глава девятая
Без покаяния
В комнате царил немой ужас. Руки больной Глафиры дрожа скользили от
кистей рук Горданова к его плечам и, то щипля, то скручивая рукава
гордановского бархатного пиджака, взбежали вверх до его шеи, а оттуда обе
разом упали вниз на лацканы, схватились за них и за петли, а на шипящих и
ничего не выговаривающих устах Глафиры появилась тонкая свинцовая полоска
мутной пены. Противный и ужасный вид этот
ударяла себя в грудь, и вдруг, как бы окаменев, заговорила быстрым
истерическим шепотом:
- Это зеленое платье... ты видел его, и я его видела... Его нет и оно
есть... Это она... я ее знаю, и ты, ты тоже узнаешь, и...
- Кто же это?
- Совесть.
- Успокойся, что с тобою сделалось! Как ты ужасно взволнована!
- Нет, я ничего...
И Бодростина тихо подала Горданову обе свои руки и задумалась и поникла
головой, словно забылась. Павел Николаевич подал ей стакан воды, она его
спокойно выпила.
- Лучше тебе теперь? - спросил он.
- Да, мне лучше.
Она возвратила Горданову стакан, который тот принял из ее рук, и,
поставив его на стол, проговорил:
- Ну и прекрасно, что лучше, но этого, однако, нельзя так оставить;
ты больна. И с этим он направился к двери, чтобы позвонить слуге и
послать за доктором, но Глафира, заметив его намерение, остановила его.
- Павел! Павел! - позвала она. - Что это? Ты хочешь посылать за
доктором? Как это можно! Нет, это все пройдет само собой... Это со мной
бывает... Я стала очень нервна и только... Я не знаю, что со мной делается.
- Да, вот и не знаешь, что это делается! Вот вы и все так, подобные
барыни: жизни в вас в каждой в одной за десятерых, жизнь борется, бьется, а
вы ее в тисках жмете... - заговорил было Горданов, желая прервать поток
болезненных мечтаний Бодростиной, но она его сама перебила.
- Тсс!.. Перестань... Какая жизнь и куда ей рваться... Глупость. Совсем
не то!
И она опять хрустнула сложенными в воздухе руками, потом ударила ими
себя в грудь и снова, задыхаясь, прошептала:
- Дай мне воды... скорей, скорей воды! - И жадно глотая глоток за
глотком, она продолжала шепотом: - Бога ради не бойся меня и ничего не
пугайся... Не зови никого... не надо чужих... Это пройдет... Мне хуже, если
меня боятся... Зачем чужих? Когда мы двое... мы... - При этих словах она
сделала усилие улыбнуться и пошутила: "Какое счастье: ночь и мы одни!" Но ее
сейчас же снова передернуло, и она зашипела:
- Не мешай мне: я в памяти... я стараюсь... я помню... Ты сказал... это
стихотворение Фета... "Ночь и мы одни!" Я помню, там на хуторе у
Синтяниной... есть портрет... его замученной жены... Портрет без глаз...
Покойницы в таком зеленом платье... какое ты видел... Молчи! молчи! не
спорь... покойной мученицы Флоры... Это так нужно... Природа возмущается
тем, что я делаю... Горацио! Горацио!.. есть вещи... те, которых нет... Ему,
ему он хотел следовать Горацио! Горацио! - И, повторяя это имя по поводу
известного нам письма Подозерова, Глафира вдруг покрылась вся пламенем, и
холодные руки ее, тихо лежавшие до сих пор в руках Горданова, задрожали,
закорчились и, выскользнув на волю, стиснули его руки и быстро побежали
вверх, как пальцы артиста, играющего на флейте.
Глава девятая
Без покаяния
В комнате царил немой ужас. Руки больной Глафиры дрожа скользили от
кистей рук Горданова к его плечам и, то щипля, то скручивая рукава
гордановского бархатного пиджака, взбежали вверх до его шеи, а оттуда обе
разом упали вниз на лацканы, схватились за них и за петли, а на шипящих и
ничего не выговаривающих устах Глафиры появилась тонкая свинцовая полоска
мутной пены. Противный и ужасный вид этот