я ответа, кто и что может тебе помешать быть
моею женой, и я этого добьюсь. Более: я это проник и почти уже всего
добился; твое смущение мне сказало, кто...
- Кто?.. Кто?.. Кто?.. - перебила его речь, проникшаяся вдруг внезапным
беспокойством, Глафира. - Ты проникся. . ты добился...
И с этими словами она вдруг сделала порывистое движение вперед и,
стукнув три раза кряду похолодевшими белыми пальцами в жаркий лоб Горданова,
прошептала:
- А кто помешал тебе убить того, кого ты сейчас назвал? Горданов
молчал.
- Что же ты молчишь?
- Что же говорить? Его спас "тик и так"; это редкостнейший случай.
- Редкостный случай? Случай?.. Случай стал между твоею рукой и его
беззащитною грудью?..
- Да, "тик и так".
- Да, "тик и так"; это случай? - шептала Бодростина. - Много вы знаете
со своим "тик и так".
- А что же, по-твоему, его спасло?
- Я это знаю.
- Так скажи.
- Изволь: уйди-ка вон туда, за ту перегородку, в посмотри в угол;
- Что же я там увижу?
- Не знаю; посмотри, что-нибудь увидишь. Горданов встал и, заглянув за
дверь в полутемную комнату, в которую слабый свет чуть падал через резную
кайму ореховой перегородки, сказал:
- Что же там смотреть? платье да тень.
- Что такое: как платье да тень?
- Там платье.
- Какое платье? Там вовсе нет никакого платья. Там образ, и я хотела
указать на образ.
- А я там вижу платье, зеленое женское платье. Бодростина побледнела.
- Ты его видишь и теперь? - спросила она падающим и прерывающимся
голосом.
Горданов опять посмотрел и, ответив наскоро: "нет, теперь не вижу",
схватил одну жирандоль и вышел с нею в темную комнату.
Угол был пуст, и сверху его на Горданова глядел благой, успокоивающий
лик Спасителя. Горданов постоял и затем, возвратись, сказал, что
действительно угол пуст и платья никакого нет.
- Я знаю, знаю, знаю, - прошептала в ответ ему Бодростина, которая
сидела, снова прислонясь к спинке дивана, и, глядя вдаль прищуренными
глазами тихо обирала ветку винограда.
Но вдруг, сорвав устами последнюю ягоду с виноградной кисти, она
сверкнула на Павла Николаевича гневным взглядом и, заметив его покушение о
чем-то ее спросить, простонала:
- Молчи, пожалуйста, молчи! - И с этим нервно кинула ему в лицо
оборванную кисть и, упав лицом и грудью на подушку дивана, тихо, но
неудержимо зарыдала.
Глава восьмая
Немая исповедь
Горданов стоял над плачущей Глафирой и, кусая слегка губу, думал:
"Ого-го! Куда это, однако, зашло. И корчит, и ломает. О, лукавая! Я
дощупался до твоего злого лиха. Но дело, однако, зашло слишком далеко, она
его любит не только со всею страстью, к которой она способна, но и со всею
сентиментальностью, без которой не обходится любовь подобных ей погулявших
барынь. Это надо покончить!" И с этим он сделал шаг к Глафире и коснулся
слегка ее локтя, но точас же отскочил, потому что Глафира рванулась, как
раненая львица, и, с судорожно подергивающимися щеками, вперив острые,
блуждающие глаза в Горданова, заговорила:
- Да, да, да, есть... есть... его нет, но он есть, есть оно...
- О чем ты говоришь?
Глафира не обращала на него внимания и продолжала как бы сама с собой.
- Нет, это нестерпимо! Это несносно! - восклицала она слово от слова
все громч
моею женой, и я этого добьюсь. Более: я это проник и почти уже всего
добился; твое смущение мне сказало, кто...
- Кто?.. Кто?.. Кто?.. - перебила его речь, проникшаяся вдруг внезапным
беспокойством, Глафира. - Ты проникся. . ты добился...
И с этими словами она вдруг сделала порывистое движение вперед и,
стукнув три раза кряду похолодевшими белыми пальцами в жаркий лоб Горданова,
прошептала:
- А кто помешал тебе убить того, кого ты сейчас назвал? Горданов
молчал.
- Что же ты молчишь?
- Что же говорить? Его спас "тик и так"; это редкостнейший случай.
- Редкостный случай? Случай?.. Случай стал между твоею рукой и его
беззащитною грудью?..
- Да, "тик и так".
- Да, "тик и так"; это случай? - шептала Бодростина. - Много вы знаете
со своим "тик и так".
- А что же, по-твоему, его спасло?
- Я это знаю.
- Так скажи.
- Изволь: уйди-ка вон туда, за ту перегородку, в посмотри в угол;
- Что же я там увижу?
- Не знаю; посмотри, что-нибудь увидишь. Горданов встал и, заглянув за
дверь в полутемную комнату, в которую слабый свет чуть падал через резную
кайму ореховой перегородки, сказал:
- Что же там смотреть? платье да тень.
- Что такое: как платье да тень?
- Там платье.
- Какое платье? Там вовсе нет никакого платья. Там образ, и я хотела
указать на образ.
- А я там вижу платье, зеленое женское платье. Бодростина побледнела.
- Ты его видишь и теперь? - спросила она падающим и прерывающимся
голосом.
Горданов опять посмотрел и, ответив наскоро: "нет, теперь не вижу",
схватил одну жирандоль и вышел с нею в темную комнату.
Угол был пуст, и сверху его на Горданова глядел благой, успокоивающий
лик Спасителя. Горданов постоял и затем, возвратись, сказал, что
действительно угол пуст и платья никакого нет.
- Я знаю, знаю, знаю, - прошептала в ответ ему Бодростина, которая
сидела, снова прислонясь к спинке дивана, и, глядя вдаль прищуренными
глазами тихо обирала ветку винограда.
Но вдруг, сорвав устами последнюю ягоду с виноградной кисти, она
сверкнула на Павла Николаевича гневным взглядом и, заметив его покушение о
чем-то ее спросить, простонала:
- Молчи, пожалуйста, молчи! - И с этим нервно кинула ему в лицо
оборванную кисть и, упав лицом и грудью на подушку дивана, тихо, но
неудержимо зарыдала.
Глава восьмая
Немая исповедь
Горданов стоял над плачущей Глафирой и, кусая слегка губу, думал:
"Ого-го! Куда это, однако, зашло. И корчит, и ломает. О, лукавая! Я
дощупался до твоего злого лиха. Но дело, однако, зашло слишком далеко, она
его любит не только со всею страстью, к которой она способна, но и со всею
сентиментальностью, без которой не обходится любовь подобных ей погулявших
барынь. Это надо покончить!" И с этим он сделал шаг к Глафире и коснулся
слегка ее локтя, но точас же отскочил, потому что Глафира рванулась, как
раненая львица, и, с судорожно подергивающимися щеками, вперив острые,
блуждающие глаза в Горданова, заговорила:
- Да, да, да, есть... есть... его нет, но он есть, есть оно...
- О чем ты говоришь?
Глафира не обращала на него внимания и продолжала как бы сама с собой.
- Нет, это нестерпимо! Это несносно! - восклицала она слово от слова
все громч