ого. Какой
демон, какая страшная женщина! Я ничего не видал, я не успел опомниться, как
она опутала! Страшно представить себе, какая глубокая и в то же время какая
скверная для меня разница между тем положением, в каком я виделся с нею там,
в губернской гостинице, в первую ночь моего приезда, и теперь... когда она
сама меня встречает, сама меня снаряжает наемным Мефистофелем к своему мужу,
и между тем обращается со мною как со школьником, как с влюбленным
гимназистом! Это черт знает что такое! Она не удостоивает ответа моих
попыток узнать, что такое все мы выплясываем по ее дудке! И... посылает меня
заказывагь фрикандо к обеду. Ее нынешнее обращение со мною ничем не цветное
некогда столь смешной для меня встречи Висленева с его генеральшей, а между
тем Висленев - отпетый, патентованный гороховый шут и притча во языцех, а
я... во всяком случае человек, над которым никто никогда не смеялся...
Горданов, все красневший по мере развития этих дум, вдруг остановился,
усмехнулся и плюнул. Вокруг него трещали экипажи, сновали пешеходы, в
воздухе летали хлопья мягкого снегу, а на мокрых ступенях Иверской часовни
стаяли черные, перемокшие монахини и кланялся народ.
- Как никто? Как никто не смеялся? - мысленно вопрошал себя Горданов и
отвечал с иронией: - А Кишенский, а Алинка? Разве не по их милости я разорен
и отброшен черт знает на какое расстояние, от исполнения моего вернейшего и
блестящего плана? Нет; я только честным людям умею не позволять наступать
себе на ногу... я молодец на овец, а на молодца я сам овца... Да, да; меня
спутало и погубило это якшанье со всею этой принципною сволочью, которая
обворовала меня кругом... Но ничего, друзья, ничего. Палача, прежде чем
сделать палачом, тоже пороли, - выпороли и вы меня, и еще до сих пор все
порете; но уж зато как я оттерплюсь, да вас вздую, так вам небо покажется с
баранью овчинку!
Павел Николаевич крякнул, повернувшись спиной к Иверской часовне, и,
перейдя площадь, зашел в Гуринский трактир, уселся к столику и спросил себе
чаю.
- Да; к черту все это! - думал он, - нечего себя обольщать, но нечего и
робеть. Глафира, черт ее знает, она, кажется, несомненно умнее меня, да и
потом у нее в руках вся сила. Я уже сделал промах, страшный промах, когда я
по одному ее слову решился рвать всем носы в этом пошлом городишке! Глупец,
я взялся за роль страшного и непобедимого силача с пустыми пятью-шестью
тысячами рублей, которые она мне сунула, как будто я не мог и не должен был
предвидеть, что этим широким разгоном моей бравурной репутации на малые
средства она берет меня в свои лапы; что, издержав эти деньги, - как это и
случилось теперь, - я должен шлепнуться со всей высоты моего аршинного
величия? А вот же я этого не видел; вот же я... я... умник Горданов, этого
не предусмотрел! Правду говорят: кто поучает женщину, тот готовит на себя
палку... И еще я имел глупость час тому назад лютовать! И еще я готов был
изыскивать средство дать ей отпор... возмутиться... Против кого? Против нее,
против единственного лица, держась за которое я должен выплыть на берег! И
из-за чего я хотел возмутиться? Из-за самолюбия, оскорблений которого никто
не видит, между тем как я могу быть вынужден переносить не такие оскорбления
на виду у целого света? Разве же не чистейшая это гиль теперь мое
достоинство? А ну его к дьяволу! Смирюсь, смирю себя пред нею,
демон, какая страшная женщина! Я ничего не видал, я не успел опомниться, как
она опутала! Страшно представить себе, какая глубокая и в то же время какая
скверная для меня разница между тем положением, в каком я виделся с нею там,
в губернской гостинице, в первую ночь моего приезда, и теперь... когда она
сама меня встречает, сама меня снаряжает наемным Мефистофелем к своему мужу,
и между тем обращается со мною как со школьником, как с влюбленным
гимназистом! Это черт знает что такое! Она не удостоивает ответа моих
попыток узнать, что такое все мы выплясываем по ее дудке! И... посылает меня
заказывагь фрикандо к обеду. Ее нынешнее обращение со мною ничем не цветное
некогда столь смешной для меня встречи Висленева с его генеральшей, а между
тем Висленев - отпетый, патентованный гороховый шут и притча во языцех, а
я... во всяком случае человек, над которым никто никогда не смеялся...
Горданов, все красневший по мере развития этих дум, вдруг остановился,
усмехнулся и плюнул. Вокруг него трещали экипажи, сновали пешеходы, в
воздухе летали хлопья мягкого снегу, а на мокрых ступенях Иверской часовни
стаяли черные, перемокшие монахини и кланялся народ.
- Как никто? Как никто не смеялся? - мысленно вопрошал себя Горданов и
отвечал с иронией: - А Кишенский, а Алинка? Разве не по их милости я разорен
и отброшен черт знает на какое расстояние, от исполнения моего вернейшего и
блестящего плана? Нет; я только честным людям умею не позволять наступать
себе на ногу... я молодец на овец, а на молодца я сам овца... Да, да; меня
спутало и погубило это якшанье со всею этой принципною сволочью, которая
обворовала меня кругом... Но ничего, друзья, ничего. Палача, прежде чем
сделать палачом, тоже пороли, - выпороли и вы меня, и еще до сих пор все
порете; но уж зато как я оттерплюсь, да вас вздую, так вам небо покажется с
баранью овчинку!
Павел Николаевич крякнул, повернувшись спиной к Иверской часовне, и,
перейдя площадь, зашел в Гуринский трактир, уселся к столику и спросил себе
чаю.
- Да; к черту все это! - думал он, - нечего себя обольщать, но нечего и
робеть. Глафира, черт ее знает, она, кажется, несомненно умнее меня, да и
потом у нее в руках вся сила. Я уже сделал промах, страшный промах, когда я
по одному ее слову решился рвать всем носы в этом пошлом городишке! Глупец,
я взялся за роль страшного и непобедимого силача с пустыми пятью-шестью
тысячами рублей, которые она мне сунула, как будто я не мог и не должен был
предвидеть, что этим широким разгоном моей бравурной репутации на малые
средства она берет меня в свои лапы; что, издержав эти деньги, - как это и
случилось теперь, - я должен шлепнуться со всей высоты моего аршинного
величия? А вот же я этого не видел; вот же я... я... умник Горданов, этого
не предусмотрел! Правду говорят: кто поучает женщину, тот готовит на себя
палку... И еще я имел глупость час тому назад лютовать! И еще я готов был
изыскивать средство дать ей отпор... возмутиться... Против кого? Против нее,
против единственного лица, держась за которое я должен выплыть на берег! И
из-за чего я хотел возмутиться? Из-за самолюбия, оскорблений которого никто
не видит, между тем как я могу быть вынужден переносить не такие оскорбления
на виду у целого света? Разве же не чистейшая это гиль теперь мое
достоинство? А ну его к дьяволу! Смирюсь, смирю себя пред нею,