воего имени, потому что вам его может быть не
совсем удобно выставлять на коридорной дощечке, мимо которой ходят и читают
все и каждый.
- Да, понимаю, понимаю. Довольно.
- Кажется, понятно.
И затем Глафира Васильевна, не касаясь никаких воспоминаний о том, что
было в покинутом захолустье, не особенно сухим, но серьезным и деловым тоном
заговорила с Гордановым о том, что он должен совершить в Петербурге в
качестве ее агента при ее муже. Все это заключалось в нескольких словах, что
Павел Николаевич должен способствовать старческим слабостям Михаила
Андреевича Бодростина к графине Казимире и спутать его с нею как можно
скандальнее и крепче. Горданов все это слушал и наконец возразил, что он
только не понимает, зачем это нужно, но не получил никакого ответа, потому
что экипаж в это время остановился у подъезда гостиницы.
Глава пятая
Nota bene на всякий случай
Нумер, который занимала Бодростина, состоял из четырех комнат, хорошо
меблированных и устланных сплошь пушистыми, некогда весьма дорогими коврами.
Комнаты отделялись одна от другой массивными перегородками из орехового
дерева, с тяжелою резьбой и точеными украшениями в полуготическом,
полурусском стиле. Длинная комната направо из передней была занята под
спальню и дорожный будуар Глафиры, а квадратная комнатка без окна, влево из
передней, вмещала в себе застланную свежим бельем кровать, комод и несколько
стульев.
Эту комнату Глафира Васильевна и отвела Горданову и велела в ней
положить прибывшие с ним пожитки.
- Где же ваша собственная прислуга? - полюбопытствовал Горданов,
позируя и оправляясь пред зеркалом в ожидании умыванья.
- Со мною нет здесь собственной прислуги, - отвечала Бодростина.
- Так вы путешествуете одни?
Глафира Васильевна слегка прижала нижнюю губу и склонила голову, что
Горданов мог принять и за утвердительный ответ на его предположение, но что
точно так же удобно можно было отнести и просто к усилиям, с которыми
Бодростина в это время открывала свой дорожный письменный бювар.
Пока Павел Николаевич умывался и прихорашивался, Бодростина писала, и
когда Горданов взошел к ней с сигарой в зубах, одетый в тепленькую плюшевую
курточку цвета шерсти молодого бобра, Глафира подняла на него глаза и,
улыбнувшись, спросила:
- Что это за костюм?
- А что такое? - отвечал, оглядываясь, Горданов. - Что за вопрос? а?
что тебе кажется в моем платье?
- Ничего... платье очень хорошее и удобное, чтоб от долгов бегать. Но
как вы стали тревожны!
- Чему же вы это приписываете?
Бодростина пожала с чуть заметною улыбкой плечами и отвечала:
- Вероятно продолжительному сношению с глупыми людьми: это злит v
портит характер.
- Да; вы правы - это портит характер.
- Особенно у тех, у кого он и без того был всегда гадок. Горданов хотел
отшутиться, но, взглянув на Бодростину и видя ее снова всю погруженною в
писание, походил, посвистал и скрылся назад в свою комнату. Тут он пошуршал
в своих саквояжах и, появись через несколько минут в пальто и в шляпе,
сказал:
- Я пойду пройдусь.
- Да; это прекрасно, - отвечала Бодростина, - только закутывайся
хорошенько повыше кашне и надвигай пониже шляпу.
Горданов слегка покраснел и процедил сквозь зубы:
- Ну уж это даже не совсем и остроумно.
- Я вовс
совсем удобно выставлять на коридорной дощечке, мимо которой ходят и читают
все и каждый.
- Да, понимаю, понимаю. Довольно.
- Кажется, понятно.
И затем Глафира Васильевна, не касаясь никаких воспоминаний о том, что
было в покинутом захолустье, не особенно сухим, но серьезным и деловым тоном
заговорила с Гордановым о том, что он должен совершить в Петербурге в
качестве ее агента при ее муже. Все это заключалось в нескольких словах, что
Павел Николаевич должен способствовать старческим слабостям Михаила
Андреевича Бодростина к графине Казимире и спутать его с нею как можно
скандальнее и крепче. Горданов все это слушал и наконец возразил, что он
только не понимает, зачем это нужно, но не получил никакого ответа, потому
что экипаж в это время остановился у подъезда гостиницы.
Глава пятая
Nota bene на всякий случай
Нумер, который занимала Бодростина, состоял из четырех комнат, хорошо
меблированных и устланных сплошь пушистыми, некогда весьма дорогими коврами.
Комнаты отделялись одна от другой массивными перегородками из орехового
дерева, с тяжелою резьбой и точеными украшениями в полуготическом,
полурусском стиле. Длинная комната направо из передней была занята под
спальню и дорожный будуар Глафиры, а квадратная комнатка без окна, влево из
передней, вмещала в себе застланную свежим бельем кровать, комод и несколько
стульев.
Эту комнату Глафира Васильевна и отвела Горданову и велела в ней
положить прибывшие с ним пожитки.
- Где же ваша собственная прислуга? - полюбопытствовал Горданов,
позируя и оправляясь пред зеркалом в ожидании умыванья.
- Со мною нет здесь собственной прислуги, - отвечала Бодростина.
- Так вы путешествуете одни?
Глафира Васильевна слегка прижала нижнюю губу и склонила голову, что
Горданов мог принять и за утвердительный ответ на его предположение, но что
точно так же удобно можно было отнести и просто к усилиям, с которыми
Бодростина в это время открывала свой дорожный письменный бювар.
Пока Павел Николаевич умывался и прихорашивался, Бодростина писала, и
когда Горданов взошел к ней с сигарой в зубах, одетый в тепленькую плюшевую
курточку цвета шерсти молодого бобра, Глафира подняла на него глаза и,
улыбнувшись, спросила:
- Что это за костюм?
- А что такое? - отвечал, оглядываясь, Горданов. - Что за вопрос? а?
что тебе кажется в моем платье?
- Ничего... платье очень хорошее и удобное, чтоб от долгов бегать. Но
как вы стали тревожны!
- Чему же вы это приписываете?
Бодростина пожала с чуть заметною улыбкой плечами и отвечала:
- Вероятно продолжительному сношению с глупыми людьми: это злит v
портит характер.
- Да; вы правы - это портит характер.
- Особенно у тех, у кого он и без того был всегда гадок. Горданов хотел
отшутиться, но, взглянув на Бодростину и видя ее снова всю погруженною в
писание, походил, посвистал и скрылся назад в свою комнату. Тут он пошуршал
в своих саквояжах и, появись через несколько минут в пальто и в шляпе,
сказал:
- Я пойду пройдусь.
- Да; это прекрасно, - отвечала Бодростина, - только закутывайся
хорошенько повыше кашне и надвигай пониже шляпу.
Горданов слегка покраснел и процедил сквозь зубы:
- Ну уж это даже не совсем и остроумно.
- Я вовс