sperance,
в которой Горданов отгадал брата Ларисы, жаловалась безжалостному Павлу
Николаевичу на преследующую ее роковую судьбу и просила его "во имя их
прежних отношений" прислать ей денег на имя общего их знакомого Joseph W.
Горданов прочел это письмо и бросил его без всякого внимания. Он, во-первых,
не видел в эту минуту никакой надобности делиться чем бы то ни было с
Висленевым, а во-вторых, ему было и недосужно. Павел Николаевич сам
собирался в путь и преодолевал затруднения, возникавшие пред ним по случаю
собственной его подсудимости. Препятствия эти казались неодолимыми, но
Горданов поборол их и, с помощью ходатайствовавшего за него пред властями
Бодростина, уехал в Петербург к Михаилу Андреевичу, оставив по себе
поручительство, что он явится к следствию, когда возвращение к Подозерову
сознания и сил сделает возможным нужные с его стороны показания. Горданов
представил целый ряд убедительнейших доказательств, что весьма важные
предприятия потерпят и разрушатся от стеснения его свободы, и стеснение это
было расширено. В наш век предприятий нельзя отказывать в таких мелочах
крупному предпринимателю, каким несомненно представлялся Горданов всем или
почти всем, кроме разве Подозерова, Форова, Катерины Астафьевны и
генеральши, которые считали его не более как большим мошенником. Но им было
теперь не до него: один из этих людей лежал на краю гроба, другой
философствовал в остроге, а женщины переходили от одного страдальца к
другому и не останавливались на том, что делается с негодяями.
Было и еще одно лицо, которое и эту оценку для Горданова признавало
слишком преувеличенною: это лицо, находившее, что для Павла Николаевича
слишком много, чтоб его признавали "большим мошенником", была Глафира
Васильевна Бодростина, непостижимо тихо и ловко спрятавшаяся от молвы и очей
во время всей последней передряги по поводу поединка. Она уехала в деревню,
и во все это время, употребляя ее же французскую фразеологию, она была sous
le bane {Надежно спрятана (фр.).}. При всем провинциальном досужестве, про
нее никто не вспомнил ни при одной смете. Но она не забыла своих слуг и
друзей. Ее ловкая напрактикованная горничная приезжала в город и была два
раза у Горданова. Глафира Васильевна, очевидно, была сильно заинтересована
тем, чтоб Павел Николаевич получил возможность выехать в Петербург, но во
всех хлопотах об этом она не приняла ни малейшего, по крайней мере видимого,
участия. Ее словно не было в живых, и о ней только невзначай вспоминали два
или три человека, которые, возвращаясь однажды ночью из клуба, неожиданно
увидели слабый свет в окнах ее комнаты; но и тут, по всем наведенным на
другой день справкам, оказалось, что Глафира Васильевна приезжала в город на
короткое время и затем выехала. Куда? Об этом узнали не скоро. Она уехала не
назад в свою деревню, а куда-то далеко: одни предполагали, что она
отправилась в Петербург, чтобы, пользуясь болезнью Горданова, отговорить
мужа от рискованного предприятия устроить фабрику мясных консервов, в
которое вовлек его этот Горданов, давний враг Глафиры, которого она
ненавидела; другие же думали, что она, рассорясь с мужем, поехала кутнуть за
границу. Сколько-нибудь достоверные сведения о направлении, принятом
Глафирой, имел один лишь торопливо отъезжавший из города Павел Никол
в которой Горданов отгадал брата Ларисы, жаловалась безжалостному Павлу
Николаевичу на преследующую ее роковую судьбу и просила его "во имя их
прежних отношений" прислать ей денег на имя общего их знакомого Joseph W.
Горданов прочел это письмо и бросил его без всякого внимания. Он, во-первых,
не видел в эту минуту никакой надобности делиться чем бы то ни было с
Висленевым, а во-вторых, ему было и недосужно. Павел Николаевич сам
собирался в путь и преодолевал затруднения, возникавшие пред ним по случаю
собственной его подсудимости. Препятствия эти казались неодолимыми, но
Горданов поборол их и, с помощью ходатайствовавшего за него пред властями
Бодростина, уехал в Петербург к Михаилу Андреевичу, оставив по себе
поручительство, что он явится к следствию, когда возвращение к Подозерову
сознания и сил сделает возможным нужные с его стороны показания. Горданов
представил целый ряд убедительнейших доказательств, что весьма важные
предприятия потерпят и разрушатся от стеснения его свободы, и стеснение это
было расширено. В наш век предприятий нельзя отказывать в таких мелочах
крупному предпринимателю, каким несомненно представлялся Горданов всем или
почти всем, кроме разве Подозерова, Форова, Катерины Астафьевны и
генеральши, которые считали его не более как большим мошенником. Но им было
теперь не до него: один из этих людей лежал на краю гроба, другой
философствовал в остроге, а женщины переходили от одного страдальца к
другому и не останавливались на том, что делается с негодяями.
Было и еще одно лицо, которое и эту оценку для Горданова признавало
слишком преувеличенною: это лицо, находившее, что для Павла Николаевича
слишком много, чтоб его признавали "большим мошенником", была Глафира
Васильевна Бодростина, непостижимо тихо и ловко спрятавшаяся от молвы и очей
во время всей последней передряги по поводу поединка. Она уехала в деревню,
и во все это время, употребляя ее же французскую фразеологию, она была sous
le bane {Надежно спрятана (фр.).}. При всем провинциальном досужестве, про
нее никто не вспомнил ни при одной смете. Но она не забыла своих слуг и
друзей. Ее ловкая напрактикованная горничная приезжала в город и была два
раза у Горданова. Глафира Васильевна, очевидно, была сильно заинтересована
тем, чтоб Павел Николаевич получил возможность выехать в Петербург, но во
всех хлопотах об этом она не приняла ни малейшего, по крайней мере видимого,
участия. Ее словно не было в живых, и о ней только невзначай вспоминали два
или три человека, которые, возвращаясь однажды ночью из клуба, неожиданно
увидели слабый свет в окнах ее комнаты; но и тут, по всем наведенным на
другой день справкам, оказалось, что Глафира Васильевна приезжала в город на
короткое время и затем выехала. Куда? Об этом узнали не скоро. Она уехала не
назад в свою деревню, а куда-то далеко: одни предполагали, что она
отправилась в Петербург, чтобы, пользуясь болезнью Горданова, отговорить
мужа от рискованного предприятия устроить фабрику мясных консервов, в
которое вовлек его этот Горданов, давний враг Глафиры, которого она
ненавидела; другие же думали, что она, рассорясь с мужем, поехала кутнуть за
границу. Сколько-нибудь достоверные сведения о направлении, принятом
Глафирой, имел один лишь торопливо отъезжавший из города Павел Никол