хотела, чтобы поступки
и характер Висленева получили свое настоящее определение, чтоб источником
его безрассудных дел было признано его легкомыслие, а не злонамеренность, и
чтобы мне были вручены и при мне уничтожены важнейшие из компрометирующих
его писем, а, главное, списки лиц, написанные его рукой. Я не уступала из
этого ничего; я вела торг с тактом, который не перестает изумлять меня и
поныне. Я была тверда, осторожна и неуступчива, и я выторговала все. Мне
помогали моя тогдашняя миловидность и свежесть и оригинальность моего
положения, сделавшая на Синтянина очень сильное впечатление. Ему именно
хотелось купить себе жену, и он купил у меня мою руку тою ценою, какой я
хотела: любуясь мною, он дал мне самой выбрать из груды взятых у Висленева
бумаг все, что я признавала наиболее компрометирующим его и других, и я в
этом случае снова обнаружила опытность и осторожность, которую не знаю чему
приписать. Все это было сожжено... это было сожжено... но сожжено вместе с
моею свободой и счастием, которые я спалила на этом огне.
Я дала слово Синтянину выйти за него замуж и сдержала это слово в тот
день, когда было получено сведение об облегчении участи Висленева, я была
обвенчана с генералом при всеобщем удивлении города и даже самих моих добрых
родителей. Это был мой первый опыт скрыть от всех настоящую причину того,
что я сделала по побуждениям, может быть слишком восторженным и, пожалуй,
для кого-нибудь и смешным, но, надеюсь - во всяком случае не
предосудительным, и чистым. Принесла ли я этим пользу и поступила ли
осмотрительно и честно, пусть об этом судит Бог и те люди, которым жизнь моя
будет известна во всей ее истине, как я ее нынче исповедую, помышляя день
смертный и день страшного суда, на котором обнажатся все совести и
обнаружатся все помышления. Я поступала по разумению моему и неотразимому
влечению тех чувств, которым я повиновалась. Долго размышлять мне было
некогда, а советоваться не с кем, и я спасла как умела и как могла людей,
мне чуждых. Более я не скажу ничего в мое оправдание, и пусть всеблагой Бог
да простит всем злословящим меня людям их клеветы, которыми они осыпали
меня, изъясняя поступок мой побуждениями суетности и корыстолюбия.
Случай, устроивший странную судьбу мою, быть может, совершенно
исключительный, но полоса смятений на Руси еще далеко не прошла: она, может
быть, только едва в начале, и к тому времени, когда эти строки могут попасть
в руки молодой русской девушки, готовящейся быть подругой и матерью, для нее
могут потребоваться иные жертвы, более серьезные и тягостные, чем моя
скромная и безвестная жертва: такой девушке я хотела бы сказать два слова,
ободряющие и укрепляющие силой моего примера. Я хочу сказать, что страшных и
непереносимых жертв нет, когда несешь их с сознанием исполненного долга.
Несмотря на тяжелый во многих отношениях путь, на который я ступила, я
никогда не чувствовала себя на нем несчастною свыше моих сил. В
пожертвовании себя благу других есть такое неописанное счастие, которое
дарит спокойствие среди всех нравственных пыток и мучений. А каждое усилие
над собою дает душе новые силы, которым наконец сам удивляешься. Пусть мне в
этом поверят. Я опытом убеждена и свидетельствую, что человек, раз твердо и
непреклонно решившийся восторжествовать над своею земною природой
и характер Висленева получили свое настоящее определение, чтоб источником
его безрассудных дел было признано его легкомыслие, а не злонамеренность, и
чтобы мне были вручены и при мне уничтожены важнейшие из компрометирующих
его писем, а, главное, списки лиц, написанные его рукой. Я не уступала из
этого ничего; я вела торг с тактом, который не перестает изумлять меня и
поныне. Я была тверда, осторожна и неуступчива, и я выторговала все. Мне
помогали моя тогдашняя миловидность и свежесть и оригинальность моего
положения, сделавшая на Синтянина очень сильное впечатление. Ему именно
хотелось купить себе жену, и он купил у меня мою руку тою ценою, какой я
хотела: любуясь мною, он дал мне самой выбрать из груды взятых у Висленева
бумаг все, что я признавала наиболее компрометирующим его и других, и я в
этом случае снова обнаружила опытность и осторожность, которую не знаю чему
приписать. Все это было сожжено... это было сожжено... но сожжено вместе с
моею свободой и счастием, которые я спалила на этом огне.
Я дала слово Синтянину выйти за него замуж и сдержала это слово в тот
день, когда было получено сведение об облегчении участи Висленева, я была
обвенчана с генералом при всеобщем удивлении города и даже самих моих добрых
родителей. Это был мой первый опыт скрыть от всех настоящую причину того,
что я сделала по побуждениям, может быть слишком восторженным и, пожалуй,
для кого-нибудь и смешным, но, надеюсь - во всяком случае не
предосудительным, и чистым. Принесла ли я этим пользу и поступила ли
осмотрительно и честно, пусть об этом судит Бог и те люди, которым жизнь моя
будет известна во всей ее истине, как я ее нынче исповедую, помышляя день
смертный и день страшного суда, на котором обнажатся все совести и
обнаружатся все помышления. Я поступала по разумению моему и неотразимому
влечению тех чувств, которым я повиновалась. Долго размышлять мне было
некогда, а советоваться не с кем, и я спасла как умела и как могла людей,
мне чуждых. Более я не скажу ничего в мое оправдание, и пусть всеблагой Бог
да простит всем злословящим меня людям их клеветы, которыми они осыпали
меня, изъясняя поступок мой побуждениями суетности и корыстолюбия.
Случай, устроивший странную судьбу мою, быть может, совершенно
исключительный, но полоса смятений на Руси еще далеко не прошла: она, может
быть, только едва в начале, и к тому времени, когда эти строки могут попасть
в руки молодой русской девушки, готовящейся быть подругой и матерью, для нее
могут потребоваться иные жертвы, более серьезные и тягостные, чем моя
скромная и безвестная жертва: такой девушке я хотела бы сказать два слова,
ободряющие и укрепляющие силой моего примера. Я хочу сказать, что страшных и
непереносимых жертв нет, когда несешь их с сознанием исполненного долга.
Несмотря на тяжелый во многих отношениях путь, на который я ступила, я
никогда не чувствовала себя на нем несчастною свыше моих сил. В
пожертвовании себя благу других есть такое неописанное счастие, которое
дарит спокойствие среди всех нравственных пыток и мучений. А каждое усилие
над собою дает душе новые силы, которым наконец сам удивляешься. Пусть мне в
этом поверят. Я опытом убеждена и свидетельствую, что человек, раз твердо и
непреклонно решившийся восторжествовать над своею земною природой