нему за это
оскорбление! Эта уступка меня моей свободе вычеркнула его из моего сердца
раз и навсегда и без возврата. Скажу более: ревность мужа я вспоминаю
гораздо спокойнее, чем эту постыдную любовь. Я чувствую и знаю, что могла
снести все оскорбления лично мне, но не могла стерпеть оскорблений моего
чувства. Это дело выше моих сил. Затем обязательства верности моему мужу я
несу и, конечно, донесу до гроба ненарушимыми, хотя судьбе было угодно и
здесь послать мне тяжкое испытание: я встретила человека, достойного самой
нежной привязанности и... против всех моих усилий, я давно люблю его. Это
случилось, повторяю, против моей воли, моих желаний и усилий не питать к
нему ничего исключительного, но... Бог милосерд: он любит другую, годы мои
уже уходят, и я усерднее всех помогаю любви его к другой женщине. Все
нарушение обета, данного мною моему мужу, заключается в одном, и я этого не
скрою: во мне... с той роковой поры, как я люблю... живет неодолимое
упование, что этот человек будет мой, а я его... Я гоню от себя эту мысль,
но она, как тень моя, со мной неразлучна, но я делаю все, чтоб ей не было
возле меня места. О том, что я люблю его, он не знает ничего и никогда
ничего не узнает".
В эту минуту Вера во сне рассмеялась и за стеной как бы снова
послышался шорох.
Александра Ивановна вздрогнула, но тотчас же оправилась, подписала свое
писанье, запечатала его в большой конверт и надписала: "Духовный отец мой,
священник Евангел Минервин, возьмет этот конверт к себе и вскроет его при
друзьях моих после моей смерти и после смерти моего мужа".
Окончив эту надпись, Синтянина заперла конверт в ящик и, облокотись на
комод, стала у него и задумалась.
Глава шестнадцатая
Ходит сон, и дрема говорит
Луна уже блекла и синела, наступала предрассветная пора, был второй час
за полночь. Лампа на столе выгорела и стухла. Синтянина все стояла на одном
и том же месте.
"Все это кончится, - думала она, - он женится на Ларе, и тогда..."
Она задрожала и, хрустнув хладеющими руками, прошептала: "О Боже, Боже!
И еще я же сама должна этому помогать... но ведь я тоже человек, в моей душе
тоже есть ревность, есть эти страшные порывы к жизни. Неужто мало я
страдала! Неужто... О, нет! Избавь, избавь меня от этого. Создатель! Пускай,
когда я сплю, мне и во сне снится счастье. Все кончено! Зачем эти тревоги?
Я жизнь свою сожгла и лучше мне забыть о всем, что думалось прошедшею
порой. Чего мне ждать? Ко мне не может прилететь уж вестник радости, или он
будет.... вестник смерти... Его я жду и встречу и уйду за ним... Туда, где
ангелы, где мученица Флора".
И в уме Александры Ивановны потянулась долгая, тупая пауза, он словно
уснул, свободный от всех треволнений; память, устав работать, легла как
занавес, сокрывший от зрителя опустелую сцену, и возобладавший дух ее унесся
и витал в безмятежных сферах. Это прекрасное, легкое состояние,
ниспосылаемое как бы в ослабу душе, длилось долго: свежий ветер предосеннего
утра плыл ровным потоком в окно и ласково шевелил распущенной косой
Синтяниной, целовал ее чистые щеки и убаюкивал ее тихим свистом, проходя
сквозь пазы растворенной рамы. Природа дышала. И вот вздох один глубже
другого: рама встряхнулась на петлях, задрожало стекло, словно кому-то
тесно, словно кто-то спешит на свиданье,
оскорбление! Эта уступка меня моей свободе вычеркнула его из моего сердца
раз и навсегда и без возврата. Скажу более: ревность мужа я вспоминаю
гораздо спокойнее, чем эту постыдную любовь. Я чувствую и знаю, что могла
снести все оскорбления лично мне, но не могла стерпеть оскорблений моего
чувства. Это дело выше моих сил. Затем обязательства верности моему мужу я
несу и, конечно, донесу до гроба ненарушимыми, хотя судьбе было угодно и
здесь послать мне тяжкое испытание: я встретила человека, достойного самой
нежной привязанности и... против всех моих усилий, я давно люблю его. Это
случилось, повторяю, против моей воли, моих желаний и усилий не питать к
нему ничего исключительного, но... Бог милосерд: он любит другую, годы мои
уже уходят, и я усерднее всех помогаю любви его к другой женщине. Все
нарушение обета, данного мною моему мужу, заключается в одном, и я этого не
скрою: во мне... с той роковой поры, как я люблю... живет неодолимое
упование, что этот человек будет мой, а я его... Я гоню от себя эту мысль,
но она, как тень моя, со мной неразлучна, но я делаю все, чтоб ей не было
возле меня места. О том, что я люблю его, он не знает ничего и никогда
ничего не узнает".
В эту минуту Вера во сне рассмеялась и за стеной как бы снова
послышался шорох.
Александра Ивановна вздрогнула, но тотчас же оправилась, подписала свое
писанье, запечатала его в большой конверт и надписала: "Духовный отец мой,
священник Евангел Минервин, возьмет этот конверт к себе и вскроет его при
друзьях моих после моей смерти и после смерти моего мужа".
Окончив эту надпись, Синтянина заперла конверт в ящик и, облокотись на
комод, стала у него и задумалась.
Глава шестнадцатая
Ходит сон, и дрема говорит
Луна уже блекла и синела, наступала предрассветная пора, был второй час
за полночь. Лампа на столе выгорела и стухла. Синтянина все стояла на одном
и том же месте.
"Все это кончится, - думала она, - он женится на Ларе, и тогда..."
Она задрожала и, хрустнув хладеющими руками, прошептала: "О Боже, Боже!
И еще я же сама должна этому помогать... но ведь я тоже человек, в моей душе
тоже есть ревность, есть эти страшные порывы к жизни. Неужто мало я
страдала! Неужто... О, нет! Избавь, избавь меня от этого. Создатель! Пускай,
когда я сплю, мне и во сне снится счастье. Все кончено! Зачем эти тревоги?
Я жизнь свою сожгла и лучше мне забыть о всем, что думалось прошедшею
порой. Чего мне ждать? Ко мне не может прилететь уж вестник радости, или он
будет.... вестник смерти... Его я жду и встречу и уйду за ним... Туда, где
ангелы, где мученица Флора".
И в уме Александры Ивановны потянулась долгая, тупая пауза, он словно
уснул, свободный от всех треволнений; память, устав работать, легла как
занавес, сокрывший от зрителя опустелую сцену, и возобладавший дух ее унесся
и витал в безмятежных сферах. Это прекрасное, легкое состояние,
ниспосылаемое как бы в ослабу душе, длилось долго: свежий ветер предосеннего
утра плыл ровным потоком в окно и ласково шевелил распущенной косой
Синтяниной, целовал ее чистые щеки и убаюкивал ее тихим свистом, проходя
сквозь пазы растворенной рамы. Природа дышала. И вот вздох один глубже
другого: рама встряхнулась на петлях, задрожало стекло, словно кому-то
тесно, словно кто-то спешит на свиданье,