и ее
слабостями, получает неожиданную помощь оттуда, откуда он ждал ее, и помощь
эта бывает велика, и могуча, и при ней душа крепнет, и закаляется до того,
что ей уже нет страхов и смятений. Жизнь моя прошла не без тревог. Я отдала
мужу моему все, что могла отдать того, чего у меня для него не было; я
всегда была верна ему, всегда заботилась о доме, о его дочери и его
собственном покое, но я никогда не любила его и, к сожалению, я не всегда
могла скрыть это. На. столько душа и воля всегда оказывались безвластными
над моею натурой. В первые годы моего замужества это было поводом к большим
неприятностям и сценам, из которых одна угрожала трагическою развязкой. Муж,
приписывая мою к нему холодность другому чувству, угрожал застрелить меня.
Это было зимой, вечером, мы были одни при запертых окнах и дверях, спастись
мне было невозможно, да я, впрочем, и сама не хотела спасаться. Жизнь
никогда не казалась мне особенно дорогою и милою, а тогда она потеряла для
меня всякую цену, и я встретила бы смерть, как высочайшее благо. Желание
окончить с моим существованием минутами было во мне так сильно, что я даже
рада была бы смерти, и потому, когда муж хотел убить меня, я,не укрощая его
бешенства, скрестила на груди руки и стала пред пистолетом, который он взял
в своем азарте. Но в это мгновение из двери вырвалась моя глухонемая
падчерица Вера и, заслонив грудь мою своею головой, издала столь страшный и
непонятный звук, что отец ее выронил из рук пистолет и, упав предо мною на
колени, начал просить меня о прощении. С тех пор я свободна от всяких
упреков и не встречала ничего, за что могла бы жаловаться на судьбу мою. Я
любима людьми, которых люблю сама; я пользуюсь не только полным доверием, но
и полным уважением моего мужа и, несмотря на клеветы насчет причин моего
выхода за Синтянина, теперь я почти счастлива... Я была бы почти счастлива,
совершая долг свой, если бы... я могла уважать моего мужа. Людские укоризны
меня порой тяготят, но ненадолго. Поэт говорит: "кто все переведал, тот все
людям простил". Живя на свете, я убедилась, что я была не права, считая
безнатурным одного Висленева; предо мною скрылись с этой же стороны очень
много людей, за которых мне приходилось краснеть. Все надо простить, все
надо простить, иначе нельзя найти мира со своей совестью. Тайны моей не
знает никто, кроме моего мужа, но к разгадке ее несколько приближались мать
Висленева и друг мой Катерина Форова: они решили, что я вышла замуж за
Синтянина из-за того, чтобы спасти Висленева!.. Бедные друзья мои! Они
считают это возможным и они думают, что я могла бы это сделать! Они
полагают, что я не поняла бы, что такою жертвой нельзя спасти человека, если
он действительно любит и любил, а напротив, можно только погубить его и
уронить себя! Нет, если бы дело шло о нем одном, я скорее бы понесла за ним
его арестантскую суму, но не разбила бы его сердца! Какая Сибирь и какая
каторга может сравниться с горем измены? Какие муки тяжелее и ужаснее
нестерпимых мучений ревности? Я знаю эту змею... Нет! Я отдала себя за
людей, которых я никогда не знала и которые никогда не узнают о моем
существовании. Висленеву не принадлежит более ни одной капли моей любви: я
полна к нему только одного сожаления, как к падшему человеку. Он не любил
меня, ом уступал меня свободе, и я потеряла любовь к
слабостями, получает неожиданную помощь оттуда, откуда он ждал ее, и помощь
эта бывает велика, и могуча, и при ней душа крепнет, и закаляется до того,
что ей уже нет страхов и смятений. Жизнь моя прошла не без тревог. Я отдала
мужу моему все, что могла отдать того, чего у меня для него не было; я
всегда была верна ему, всегда заботилась о доме, о его дочери и его
собственном покое, но я никогда не любила его и, к сожалению, я не всегда
могла скрыть это. На. столько душа и воля всегда оказывались безвластными
над моею натурой. В первые годы моего замужества это было поводом к большим
неприятностям и сценам, из которых одна угрожала трагическою развязкой. Муж,
приписывая мою к нему холодность другому чувству, угрожал застрелить меня.
Это было зимой, вечером, мы были одни при запертых окнах и дверях, спастись
мне было невозможно, да я, впрочем, и сама не хотела спасаться. Жизнь
никогда не казалась мне особенно дорогою и милою, а тогда она потеряла для
меня всякую цену, и я встретила бы смерть, как высочайшее благо. Желание
окончить с моим существованием минутами было во мне так сильно, что я даже
рада была бы смерти, и потому, когда муж хотел убить меня, я,не укрощая его
бешенства, скрестила на груди руки и стала пред пистолетом, который он взял
в своем азарте. Но в это мгновение из двери вырвалась моя глухонемая
падчерица Вера и, заслонив грудь мою своею головой, издала столь страшный и
непонятный звук, что отец ее выронил из рук пистолет и, упав предо мною на
колени, начал просить меня о прощении. С тех пор я свободна от всяких
упреков и не встречала ничего, за что могла бы жаловаться на судьбу мою. Я
любима людьми, которых люблю сама; я пользуюсь не только полным доверием, но
и полным уважением моего мужа и, несмотря на клеветы насчет причин моего
выхода за Синтянина, теперь я почти счастлива... Я была бы почти счастлива,
совершая долг свой, если бы... я могла уважать моего мужа. Людские укоризны
меня порой тяготят, но ненадолго. Поэт говорит: "кто все переведал, тот все
людям простил". Живя на свете, я убедилась, что я была не права, считая
безнатурным одного Висленева; предо мною скрылись с этой же стороны очень
много людей, за которых мне приходилось краснеть. Все надо простить, все
надо простить, иначе нельзя найти мира со своей совестью. Тайны моей не
знает никто, кроме моего мужа, но к разгадке ее несколько приближались мать
Висленева и друг мой Катерина Форова: они решили, что я вышла замуж за
Синтянина из-за того, чтобы спасти Висленева!.. Бедные друзья мои! Они
считают это возможным и они думают, что я могла бы это сделать! Они
полагают, что я не поняла бы, что такою жертвой нельзя спасти человека, если
он действительно любит и любил, а напротив, можно только погубить его и
уронить себя! Нет, если бы дело шло о нем одном, я скорее бы понесла за ним
его арестантскую суму, но не разбила бы его сердца! Какая Сибирь и какая
каторга может сравниться с горем измены? Какие муки тяжелее и ужаснее
нестерпимых мучений ревности? Я знаю эту змею... Нет! Я отдала себя за
людей, которых я никогда не знала и которые никогда не узнают о моем
существовании. Висленеву не принадлежит более ни одной капли моей любви: я
полна к нему только одного сожаления, как к падшему человеку. Он не любил
меня, ом уступал меня свободе, и я потеряла любовь к