е просьбы, убеждения и уроки
прошлого, внушала мне чувство страшной безнадежности. Если бы он был
подвержен самым грубым страстям и порокам, я бы их так не страшилась; если б
он был жесток, я бы- надеялась смягчить его; если б он был корыстолюбив, я
бы уповала подавить в нем эту страсть; если б он имел позорные пристрастия к
вину или к картам, я бы старалась заставить его их возненавидеть; если б он
был развратен, я бы надеялась устыдить его; но у него не было брошено якоря
ни во что; он тянулся за веяниями, его сфера была разлад, его натура была
безнатурность, его характер был бесхарактерность. Его могло пересоздать
одно: большое горе, способное вдруг поднять со дна его души давно
недействующие силы. Вся жизнь моя явилась предо мной как бы в одной чаше,
которую я должна была или бережно донести и выпить на положенном месте, или
расплескать по сорному пути. Я вдруг перестала быть девушкой, жившею в своих
мечтах и думах, и почувствовала себя женщиной, которой нечто дано и с
которой, по вере моей, нечто спросится за гробом. (Я всегда верила и верую в
Бога просто, как велит церковь, и благословляю Провидение за эту веру.)
Внутренний голос отвечал за меня отцу моему, что мне нельзя быть женой
Висленева. Внутренний же голос (я не могу думать иначе), из уст моего отца,
сказал мне путь, которым я должна была идти, чтобы чем-нибудь облегчить
судьбу того, которого я все-таки жалела.
Отец благословил меня на страдания ради избавления несчастных, выданных
моим женихом. Это было так. Он сказал: "Не я научу тебя покинуть человека в
несчастии, ты можешь идти за Висленевым, но этим ты не спасешь его совести и
людей, которые ради его гибнут. Если ты жалеешь его - пожалей их; если ты
женщина и христианка, поди спаси их, и я... не стану тебя удерживать: я сам,
моими старыми руками, благословляю тебя, и скрой это, и Бог тебя тогда
благословит".
Отец не знал, в какие роковые минуты нравственной борьбы он говорил мне
эти слова, или он знал более чем дано знать нашему чувственному ведению. Он
рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и
эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей;
сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда ни к кому не
ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь
моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения
этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла
иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех,
кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена
к тяжелому ответу. В душе моей я чувствовала Бога; я никогда не была гак
счастлива, как в эти вечно памятные мне минуты, и уже не могла позволить
совершиться грозившему несчастию, не употребив всех сил отвратить его. Тогда
впервые я почувствовала, что на мой счет заблуждались все, считая меня
спокойною и самообладающею; тут я увидела, что в глубине моей души есть
лава, которой мне не сдержать, если она вскипит и расколышется.
Я должна была идти спасать их, чужих мне по убеждениям и вовсе мне
незнакомых людей; в этом мне показалось мое приманив. Он сам в своих
разговорах не раз указывал мне путь к такому служению, он говорил о
женщинах, которые готовы были отдавать себя самих за избранное ими
прошлого, внушала мне чувство страшной безнадежности. Если бы он был
подвержен самым грубым страстям и порокам, я бы их так не страшилась; если б
он был жесток, я бы- надеялась смягчить его; если б он был корыстолюбив, я
бы уповала подавить в нем эту страсть; если б он имел позорные пристрастия к
вину или к картам, я бы старалась заставить его их возненавидеть; если б он
был развратен, я бы надеялась устыдить его; но у него не было брошено якоря
ни во что; он тянулся за веяниями, его сфера была разлад, его натура была
безнатурность, его характер был бесхарактерность. Его могло пересоздать
одно: большое горе, способное вдруг поднять со дна его души давно
недействующие силы. Вся жизнь моя явилась предо мной как бы в одной чаше,
которую я должна была или бережно донести и выпить на положенном месте, или
расплескать по сорному пути. Я вдруг перестала быть девушкой, жившею в своих
мечтах и думах, и почувствовала себя женщиной, которой нечто дано и с
которой, по вере моей, нечто спросится за гробом. (Я всегда верила и верую в
Бога просто, как велит церковь, и благословляю Провидение за эту веру.)
Внутренний голос отвечал за меня отцу моему, что мне нельзя быть женой
Висленева. Внутренний же голос (я не могу думать иначе), из уст моего отца,
сказал мне путь, которым я должна была идти, чтобы чем-нибудь облегчить
судьбу того, которого я все-таки жалела.
Отец благословил меня на страдания ради избавления несчастных, выданных
моим женихом. Это было так. Он сказал: "Не я научу тебя покинуть человека в
несчастии, ты можешь идти за Висленевым, но этим ты не спасешь его совести и
людей, которые ради его гибнут. Если ты жалеешь его - пожалей их; если ты
женщина и христианка, поди спаси их, и я... не стану тебя удерживать: я сам,
моими старыми руками, благословляю тебя, и скрой это, и Бог тебя тогда
благословит".
Отец не знал, в какие роковые минуты нравственной борьбы он говорил мне
эти слова, или он знал более чем дано знать нашему чувственному ведению. Он
рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и
эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей;
сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда ни к кому не
ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь
моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения
этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла
иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех,
кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена
к тяжелому ответу. В душе моей я чувствовала Бога; я никогда не была гак
счастлива, как в эти вечно памятные мне минуты, и уже не могла позволить
совершиться грозившему несчастию, не употребив всех сил отвратить его. Тогда
впервые я почувствовала, что на мой счет заблуждались все, считая меня
спокойною и самообладающею; тут я увидела, что в глубине моей души есть
лава, которой мне не сдержать, если она вскипит и расколышется.
Я должна была идти спасать их, чужих мне по убеждениям и вовсе мне
незнакомых людей; в этом мне показалось мое приманив. Он сам в своих
разговорах не раз указывал мне путь к такому служению, он говорил о
женщинах, которые готовы были отдавать себя самих за избранное ими