холодным резонерством,
которым он обдавал мои горячие порывы к нему в письмах. Потом он мне сказал
однажды, что, по его мнению, "истинна только та любовь, которая не
захватывает предмет своей привязанности в исключительное обладание себе, но
предоставляет ему всю ширь счастья в свободе", После этих слов, которые я
поняла во всей их безнатурности и цинизме, со мною произошло нечто странное:
они возбудили во мне чувство... неодолимой гадливости, - человек этот точно
отпал от моего сердца и уже более никогда к нему не приближался, хотя тем не
менее я бы все-таки пошла за него замуж, потому что я его безмерно жалела.
Но Бог решил иначе. Он судил мне другую долю и в ней иные испытания.
Вращаясь в кружке тревожных и беспристальных людей, Висленев попал в
историю, которую тогда называли политическою, хотя я убеждена, что ее не
следовало так называть, потому что это была не более как ребяческая глупость
и по замыслу, и по способам осуществления; но, к сожалению, к этому
относились с серьезностью, для которой без всякого труда можно бы указать
очень много гораздо лучших и достойнейших назначений. Иосаф Висленев был
взят и в бумагах его был отыскан дерзостнейший план, за который автора, по
справедливости, можно было бы посадить, если не в сумасшедший, то в
смирительный дом, но, что всего хуже, при этом плане был длинный список лиц,
имевших неосторожность доверяться моему легкомысленному жениху. Мой отец был
возмущен этим до глубины души, и в то время как Иосаф Висленев, в качестве
политического арестанта, пользовался в городе почти общим сочувствием, у нас
в доме его строго осуждали, и я признавала эти осуждения правильными.
Легкомысленность, составляющая недостаток человека, пока он вредит ею
только самому себе, становится тяжким преступлением, когда за нее страждут
другие. Таково было мнение моего умного и честного отца, таковы же были и
мои убеждения, и потому мы к этому отнеслись иначе, чем многие.
Дело Висленева было в наших глазах ничтожно по его несбыточности, но
он, конечно, должен был знать, что его будут судить не по несбыточности, а
по достоинству его намерений, и, несмотря на то, что играл не только
репутацией, но даже судьбой лиц, имеющих необдуманность разделять его
ветреные планы и неосторожность вверить ему свои имена. Он погибал не один,
но предавал с собою других таких же, как он, молодых людей, в которых гибли
лучшие надежды несчастных отцов, матерей, сестер и мне подобных невест. Отец
мой пользовался некоторым доверием и расположением генерала Синтянина,
который жил с нами на одном дворе и сватался однажды ко мне во время
видимого охлаждения ко мне Висленева, но получил отказ. Дело во многом от
него зависело. Я это знала и... мне вдруг пришла мысль... но, впрочем, буду
рассказывать по порядку.
Был страшный, вечно живой и незабвенный для меня вечер, когда мы,
вскоре после ареста Висленева, говорили с моим отцом об этом деле. Солидный
и честный отец мой был очень взволнован, он не запрещал мне и теперь выйти
за Висленева, но он не скрывал, что не хотел бы этого. Он говорил, что это
человек с преступным, ничего не щадящим легкомыслием, и я в глубине души с
ним согласилась, что женщине нечего делать с таким человеком. Может быть,
это было несколько преувеличено, но вечная безнатурность Висленева, сквозь
которую, как копье сквозь тень, проникали вс
которым он обдавал мои горячие порывы к нему в письмах. Потом он мне сказал
однажды, что, по его мнению, "истинна только та любовь, которая не
захватывает предмет своей привязанности в исключительное обладание себе, но
предоставляет ему всю ширь счастья в свободе", После этих слов, которые я
поняла во всей их безнатурности и цинизме, со мною произошло нечто странное:
они возбудили во мне чувство... неодолимой гадливости, - человек этот точно
отпал от моего сердца и уже более никогда к нему не приближался, хотя тем не
менее я бы все-таки пошла за него замуж, потому что я его безмерно жалела.
Но Бог решил иначе. Он судил мне другую долю и в ней иные испытания.
Вращаясь в кружке тревожных и беспристальных людей, Висленев попал в
историю, которую тогда называли политическою, хотя я убеждена, что ее не
следовало так называть, потому что это была не более как ребяческая глупость
и по замыслу, и по способам осуществления; но, к сожалению, к этому
относились с серьезностью, для которой без всякого труда можно бы указать
очень много гораздо лучших и достойнейших назначений. Иосаф Висленев был
взят и в бумагах его был отыскан дерзостнейший план, за который автора, по
справедливости, можно было бы посадить, если не в сумасшедший, то в
смирительный дом, но, что всего хуже, при этом плане был длинный список лиц,
имевших неосторожность доверяться моему легкомысленному жениху. Мой отец был
возмущен этим до глубины души, и в то время как Иосаф Висленев, в качестве
политического арестанта, пользовался в городе почти общим сочувствием, у нас
в доме его строго осуждали, и я признавала эти осуждения правильными.
Легкомысленность, составляющая недостаток человека, пока он вредит ею
только самому себе, становится тяжким преступлением, когда за нее страждут
другие. Таково было мнение моего умного и честного отца, таковы же были и
мои убеждения, и потому мы к этому отнеслись иначе, чем многие.
Дело Висленева было в наших глазах ничтожно по его несбыточности, но
он, конечно, должен был знать, что его будут судить не по несбыточности, а
по достоинству его намерений, и, несмотря на то, что играл не только
репутацией, но даже судьбой лиц, имеющих необдуманность разделять его
ветреные планы и неосторожность вверить ему свои имена. Он погибал не один,
но предавал с собою других таких же, как он, молодых людей, в которых гибли
лучшие надежды несчастных отцов, матерей, сестер и мне подобных невест. Отец
мой пользовался некоторым доверием и расположением генерала Синтянина,
который жил с нами на одном дворе и сватался однажды ко мне во время
видимого охлаждения ко мне Висленева, но получил отказ. Дело во многом от
него зависело. Я это знала и... мне вдруг пришла мысль... но, впрочем, буду
рассказывать по порядку.
Был страшный, вечно живой и незабвенный для меня вечер, когда мы,
вскоре после ареста Висленева, говорили с моим отцом об этом деле. Солидный
и честный отец мой был очень взволнован, он не запрещал мне и теперь выйти
за Висленева, но он не скрывал, что не хотел бы этого. Он говорил, что это
человек с преступным, ничего не щадящим легкомыслием, и я в глубине души с
ним согласилась, что женщине нечего делать с таким человеком. Может быть,
это было несколько преувеличено, но вечная безнатурность Висленева, сквозь
которую, как копье сквозь тень, проникали вс