дело, а
теперь средства к такому служению были в моих руках. Я уже сказала, что
генерал Синтянин, нынешний муж мой, от которого зависело все, или, по
крайней мере, очень многое для этих несчастных, искал руки моей, и после
моего отказа в ней мстил отцу моему. Я была очень недурна собою: мою голову
срисовывали художники для своих картин; известный скульптор, проездом чрез
наш город, упросил моего отца дозволить ему слепить мою руку. Я была очень
стройна, свежа, имела превосходный цвет лица, веселые большие голубые глаза
и светлозолотистые волосы, доходившие до моих колен. Души моей генерал не
знал, и я понимала, что я против воли моей внушала ему только одну страсть.
Это было ужасно, но я решила воспользоваться этим, чтобы совершить мой
подвиг. (Я называю это подвигом потому, что генерал Синтянин внушал мне не
только отвращение, которое, может быть, понятно лишь женщине, но он
возбуждал во мне ужас, разделявшийся в то время всеми знавшими этого
человека. Он был вдов, и смерть жены его, по общей молве, лежала на его
совести.) Молодая душа моя возмущалась при одной мысли соединить жизнь мою с
жизнью этого человека, но я на это решилась... Предо мной стоял Христос с
Его великой жертвой, и смятения мои улегались. Я много молилась о даровании
мне силы, и она была мне ниспослана.
Утром одного дня, отстояв раннюю обедню в одиноком храме, я вошла в дом
генерала, и тут со мною случилось нечто чудесное. Чуть я отворила дверь, вся
моя робость и все сомнения мои исчезли; в груди моей забилось сто сердец, я
чувствовала, как множество незримых рук подхватили меня и несли, - как бы
пригибая и сглаживая под ногами моими ступени лестницы, которою я всходила.
Экзальтация моя достигала высочайшей степени; я действительно ощущала, что
меня поддерживают и мною руководят извне какие-то невидимые силы. Ни моя
молодость и неопытность, ни прямота моей натуры и большое мое доверие к
людям, ничто не позволяло мне рассчитывать, что я поведу дело так ловко, как
я повела его. Когда я перечитываю библейскую повесть о подвиге жены из
Витулии, мне, конечно, странно ставить себя, тогдашнюю маленькую девочку,
возле этой библейской красавицы в парче и виссоне, но я, как и она, не
забыла даже одеться к лицу. Не забываю никаких мелочей из моих экзальтации
этого дня: мне всегда шло все черное, и я приняла это в расчет: я была в
черном мериносовом платье и черной шляпке, которая оттеняла мои светло-русые
волосы и давала мне вид очень красивого ребенка, но ребенка настойчивого,
своенравного и твердого, не с детскою силой.
Я приступила к делу прямо. Оставшись наедине с Синтяниным, я предложила
ему купить мое согласие на брак с ним добрым делом, которое заключалось в
облегчении судьбы Висленева и его участников. Я отдавала все, что было у
меня, всю жизнь мою, с обетом не нарушить слова и верною дойти до гроба; но
я требовала многого, и я теперь еще не знаю, почему я без всяких опытных
советов требовала тогда именно того самого, что было нужно. Я повторяю, что
там была не я: в моей груди кипела сотня жизней и билось сто сердец, вокруг
меня кишел какой-то рой чего-то странного, меня учили говорить, меня сажали,
поднимали, шептали в уши мне какие-то слова, и в этом чудном хаосе была,
однако, стройность, благодаря которой я все уладила. Остановить дело было
невозможно, это же было не во власти Синтянина, но я
теперь средства к такому служению были в моих руках. Я уже сказала, что
генерал Синтянин, нынешний муж мой, от которого зависело все, или, по
крайней мере, очень многое для этих несчастных, искал руки моей, и после
моего отказа в ней мстил отцу моему. Я была очень недурна собою: мою голову
срисовывали художники для своих картин; известный скульптор, проездом чрез
наш город, упросил моего отца дозволить ему слепить мою руку. Я была очень
стройна, свежа, имела превосходный цвет лица, веселые большие голубые глаза
и светлозолотистые волосы, доходившие до моих колен. Души моей генерал не
знал, и я понимала, что я против воли моей внушала ему только одну страсть.
Это было ужасно, но я решила воспользоваться этим, чтобы совершить мой
подвиг. (Я называю это подвигом потому, что генерал Синтянин внушал мне не
только отвращение, которое, может быть, понятно лишь женщине, но он
возбуждал во мне ужас, разделявшийся в то время всеми знавшими этого
человека. Он был вдов, и смерть жены его, по общей молве, лежала на его
совести.) Молодая душа моя возмущалась при одной мысли соединить жизнь мою с
жизнью этого человека, но я на это решилась... Предо мной стоял Христос с
Его великой жертвой, и смятения мои улегались. Я много молилась о даровании
мне силы, и она была мне ниспослана.
Утром одного дня, отстояв раннюю обедню в одиноком храме, я вошла в дом
генерала, и тут со мною случилось нечто чудесное. Чуть я отворила дверь, вся
моя робость и все сомнения мои исчезли; в груди моей забилось сто сердец, я
чувствовала, как множество незримых рук подхватили меня и несли, - как бы
пригибая и сглаживая под ногами моими ступени лестницы, которою я всходила.
Экзальтация моя достигала высочайшей степени; я действительно ощущала, что
меня поддерживают и мною руководят извне какие-то невидимые силы. Ни моя
молодость и неопытность, ни прямота моей натуры и большое мое доверие к
людям, ничто не позволяло мне рассчитывать, что я поведу дело так ловко, как
я повела его. Когда я перечитываю библейскую повесть о подвиге жены из
Витулии, мне, конечно, странно ставить себя, тогдашнюю маленькую девочку,
возле этой библейской красавицы в парче и виссоне, но я, как и она, не
забыла даже одеться к лицу. Не забываю никаких мелочей из моих экзальтации
этого дня: мне всегда шло все черное, и я приняла это в расчет: я была в
черном мериносовом платье и черной шляпке, которая оттеняла мои светло-русые
волосы и давала мне вид очень красивого ребенка, но ребенка настойчивого,
своенравного и твердого, не с детскою силой.
Я приступила к делу прямо. Оставшись наедине с Синтяниным, я предложила
ему купить мое согласие на брак с ним добрым делом, которое заключалось в
облегчении судьбы Висленева и его участников. Я отдавала все, что было у
меня, всю жизнь мою, с обетом не нарушить слова и верною дойти до гроба; но
я требовала многого, и я теперь еще не знаю, почему я без всяких опытных
советов требовала тогда именно того самого, что было нужно. Я повторяю, что
там была не я: в моей груди кипела сотня жизней и билось сто сердец, вокруг
меня кишел какой-то рой чего-то странного, меня учили говорить, меня сажали,
поднимали, шептали в уши мне какие-то слова, и в этом чудном хаосе была,
однако, стройность, благодаря которой я все уладила. Остановить дело было
невозможно, это же было не во власти Синтянина, но я