казалась ему
пренебрежением к благам жизни, и при всем этом полное пренебрежение к
спокойствию и счастию ближних. Я все это заметила в нем очень рано и знала
гораздо ближе всех сторонних людей, которых Висленев мог обманывать шумом и
диалектикой, но, узнав и изучив его пороки, я все-таки никогда не думала от
него отрекаться. Я знала, что я не могу ожидать истинного счастия с таким
человеком, который чем далее, тем более научался и привыкал относиться с
непростительным, легкомысленным неуважением ко всему, к чему человеку
внушается почтение самою его натурой. Я видела, что мы с ним не можем
составить пары людей, которые могли бы восполнять друг друга и служить один
другому опорой в неудачах и несчастиях. Мы ко всему относились розно,
начиная с наших ближайших родных и кончая родиной. Но тем не менее я любила
этого несчастного молодого человека и не только готовилась, но и хотела быть
его женой, в чем свидетельствуюсь Богом, которому видима моя совесть. Я
назначала мою жизнь на то, чтобы беречь его от его печальных увлечений; я
знала, что во мне есть своя доля твердости и терпения, с которыми можно
взяться преодолеть шероховатости довольно дурной натуры. Но увы! у того, о
ком я говорю, не было никакой натуры. Это был первый видимый мною человек
довольно распространенного нынче типа несчастных людей, считающих
необходимостью быть причисленными к чему-нибудь новому, модному и не
заключающих сами в себе ничего. Это люди, у которых беспокойное воображение
одолело ум и заменило чувства. Помочь им, удерживать их и регулировать
нельзя: они уносятся как дым, тают как облако, выскользают как мокрое мыло.
Женщине нельзя быть ни их подругой, ни искать в них опоры, а для меня было
необходимо и то, и другое; я всегда любила и уважала семью. Висленев окончил
курс, приехал домой, поступил на службу и медлил на мне жениться, я не знаю
почему. Я полагаю, что я ему в то время разонравилась за мою простоту,
которую он счел за бессодержательность, - я имею основание так думать,
потому что он не упускал случая отзываться с иронией, а иногда и прямо с
презрением о женщинах такого простого образа мыслей, каков был мой, и таких
скромных намерений, каковы были мои, возникшие в семье простой и честной,
дружной, любящей, но в самом деле, может быть, чересчур неинтересной. Его
идеалом в то время были женщины другого, мне вовсе неизвестного, но и
незавидного для меня мирка. Он с жаром говорил о покинутых им в Петербурге
женщинах, презирающих брак, ненавидящих домашние обязанности, издевающихся
над любовью, верностью и ревностью, не переносящих родственных связей,
говорящих только "о вопросах" и занятых общественным трудом, школами и
обновлением света на необыкновенных началах. Мне все это представлялось
очень смутно: я Петербурга никогда не видала, о жизни петербургской знала
только понаслышке да из книг, но я знала, что если есть такие женщины,
которыми бредил Висленев, то именно в среде их только и может быть отыскана
та или те, которые могли бы слиться с ним во что-нибудь гармоническое. Я
обдумала это, и найдя, что я ему по всему не пара, что я ему скорее помеха,
чем помощница, решила предоставить наши отношения судьбе и времени. Не
скажу, чтоб это не было особенно тяжко, потому что любовь моя к нему в это
время была уже сильно поколеблена и притуплена
пренебрежением к благам жизни, и при всем этом полное пренебрежение к
спокойствию и счастию ближних. Я все это заметила в нем очень рано и знала
гораздо ближе всех сторонних людей, которых Висленев мог обманывать шумом и
диалектикой, но, узнав и изучив его пороки, я все-таки никогда не думала от
него отрекаться. Я знала, что я не могу ожидать истинного счастия с таким
человеком, который чем далее, тем более научался и привыкал относиться с
непростительным, легкомысленным неуважением ко всему, к чему человеку
внушается почтение самою его натурой. Я видела, что мы с ним не можем
составить пары людей, которые могли бы восполнять друг друга и служить один
другому опорой в неудачах и несчастиях. Мы ко всему относились розно,
начиная с наших ближайших родных и кончая родиной. Но тем не менее я любила
этого несчастного молодого человека и не только готовилась, но и хотела быть
его женой, в чем свидетельствуюсь Богом, которому видима моя совесть. Я
назначала мою жизнь на то, чтобы беречь его от его печальных увлечений; я
знала, что во мне есть своя доля твердости и терпения, с которыми можно
взяться преодолеть шероховатости довольно дурной натуры. Но увы! у того, о
ком я говорю, не было никакой натуры. Это был первый видимый мною человек
довольно распространенного нынче типа несчастных людей, считающих
необходимостью быть причисленными к чему-нибудь новому, модному и не
заключающих сами в себе ничего. Это люди, у которых беспокойное воображение
одолело ум и заменило чувства. Помочь им, удерживать их и регулировать
нельзя: они уносятся как дым, тают как облако, выскользают как мокрое мыло.
Женщине нельзя быть ни их подругой, ни искать в них опоры, а для меня было
необходимо и то, и другое; я всегда любила и уважала семью. Висленев окончил
курс, приехал домой, поступил на службу и медлил на мне жениться, я не знаю
почему. Я полагаю, что я ему в то время разонравилась за мою простоту,
которую он счел за бессодержательность, - я имею основание так думать,
потому что он не упускал случая отзываться с иронией, а иногда и прямо с
презрением о женщинах такого простого образа мыслей, каков был мой, и таких
скромных намерений, каковы были мои, возникшие в семье простой и честной,
дружной, любящей, но в самом деле, может быть, чересчур неинтересной. Его
идеалом в то время были женщины другого, мне вовсе неизвестного, но и
незавидного для меня мирка. Он с жаром говорил о покинутых им в Петербурге
женщинах, презирающих брак, ненавидящих домашние обязанности, издевающихся
над любовью, верностью и ревностью, не переносящих родственных связей,
говорящих только "о вопросах" и занятых общественным трудом, школами и
обновлением света на необыкновенных началах. Мне все это представлялось
очень смутно: я Петербурга никогда не видала, о жизни петербургской знала
только понаслышке да из книг, но я знала, что если есть такие женщины,
которыми бредил Висленев, то именно в среде их только и может быть отыскана
та или те, которые могли бы слиться с ним во что-нибудь гармоническое. Я
обдумала это, и найдя, что я ему по всему не пара, что я ему скорее помеха,
чем помощница, решила предоставить наши отношения судьбе и времени. Не
скажу, чтоб это не было особенно тяжко, потому что любовь моя к нему в это
время была уже сильно поколеблена и притуплена