овна в течение многих лет жизни: с глухонемою
падчерицей никогда не могла привыкнуть к этим ее особенным улыбкам, и они
особенно неприятно подействовали на нее сегодня, после шалости Веры в
осиннике. Генеральша давно была очень расстроена всем, что видела и слышала
в последнее время; а сегодня ее особенно тяготили наглые намеки на ее
практичность и на ее давнюю слабость к Висленеву, и старые раны в ее сердце
заныли и запенились свежею кровью.
- Нет, этого невозможно так оставить: я могу умереть внезапно,
мгновенно, со всею тяжестью этих укоризн... Нет, этого нельзя! Пока я жива,
пускай говорят и думают обо мне что хотят, но память моя... она должна быть
чиста от тех пятен, которые кладут на нее и которых я не хочу и не могу
снять при жизни. Зачем откладывать вдаль? - Я теперь взволнована, и все
давно минувшее предо мною встает свежо, как будто все беды жизни ударили в
меня только сию минуту. Я все чувствую, все помню, вижу, знаю и теперь я в
силах передать все, что и зачем я когда сделала. Стало быть, настал час,
когда мне надо открыть это, и Горданов принес мне пользу, заставив меня за
это взяться.
С этим генеральша торопливо переменила за ширмой платье на блузу и,
распустив по спине свои тучные косы, зажгла лампу. Установив огонь на столе,
она достала бумагу и начала писать среди нерушимого ночного молчания.
"Призвав Всемогущего Бога, которому верую и суда которого несомненно
ожидаю, я, Александра Синтянина, рожденная Гриневич, пожелала и решилась
собственноручно написать нижеследующую мою исповедь. Делаю это с тою целию,
чтобы бумага эта была вскрыта, когда не будет на свете меня и других лиц,
которых я должна коснуться в этих строках: пусть эти строки мои представят
мои дела в истинном их свете, а не в том, в каком их толковали все знавшие
меня при жизни.
Я, незаметная и неизвестная женщина, попала под колесо обстоятельств,
накативших на мое отечество в начале шестидесятых годов, которым принадлежит
моя первая молодость. Без всякого призвания к политике, я принуждена была
сыграть роль в событиях политического характера, о чем, кроме меня, знает
только еще один человек, но этот человек никогда об этом не скажет. Я же не
хочу умереть, не раскрыв моей повести, потому что человеку, как бы он ни был
мал и незаметен, дорога чистота его репутации.
По всеобщему мнению знающих меня людей, я позорно сторговала собою при
моем замужестве и погубила моим вероломством человека, подававшего некогда
большие надежды. Это клевета, а дело было вот как. Я с детских почти лет
считалась невестой Иосафа Платоновича Висленева, которого любила первою
детскою любовью. Он, по его словам, тоже любил меня, чему я, впрочем, имею
основания не верить. И вот ему-то я и изменила, кинула его в несчастии,
вышла замуж за генерала и провожу счастливую жизнь... Так думают все, и я в
этом никого не разуверяю, однако же все-таки это не так. В самой ранней
нашей юности между нами с Висленевым обнаружились непримиримые и
несогласимые разности во взглядах и симпатиях: то время, которое я отдавала
приготовлению к жизни, он уже посвящал самой жизни, но жизни не той, которую
я считала достойною сил и мужества отвечающего за себя человека. В нем была
бездна легкомысленности, которую он считал в себе за отвагу; много задора,
принимавшегося им за энергию; масса суетности, которая
падчерицей никогда не могла привыкнуть к этим ее особенным улыбкам, и они
особенно неприятно подействовали на нее сегодня, после шалости Веры в
осиннике. Генеральша давно была очень расстроена всем, что видела и слышала
в последнее время; а сегодня ее особенно тяготили наглые намеки на ее
практичность и на ее давнюю слабость к Висленеву, и старые раны в ее сердце
заныли и запенились свежею кровью.
- Нет, этого невозможно так оставить: я могу умереть внезапно,
мгновенно, со всею тяжестью этих укоризн... Нет, этого нельзя! Пока я жива,
пускай говорят и думают обо мне что хотят, но память моя... она должна быть
чиста от тех пятен, которые кладут на нее и которых я не хочу и не могу
снять при жизни. Зачем откладывать вдаль? - Я теперь взволнована, и все
давно минувшее предо мною встает свежо, как будто все беды жизни ударили в
меня только сию минуту. Я все чувствую, все помню, вижу, знаю и теперь я в
силах передать все, что и зачем я когда сделала. Стало быть, настал час,
когда мне надо открыть это, и Горданов принес мне пользу, заставив меня за
это взяться.
С этим генеральша торопливо переменила за ширмой платье на блузу и,
распустив по спине свои тучные косы, зажгла лампу. Установив огонь на столе,
она достала бумагу и начала писать среди нерушимого ночного молчания.
"Призвав Всемогущего Бога, которому верую и суда которого несомненно
ожидаю, я, Александра Синтянина, рожденная Гриневич, пожелала и решилась
собственноручно написать нижеследующую мою исповедь. Делаю это с тою целию,
чтобы бумага эта была вскрыта, когда не будет на свете меня и других лиц,
которых я должна коснуться в этих строках: пусть эти строки мои представят
мои дела в истинном их свете, а не в том, в каком их толковали все знавшие
меня при жизни.
Я, незаметная и неизвестная женщина, попала под колесо обстоятельств,
накативших на мое отечество в начале шестидесятых годов, которым принадлежит
моя первая молодость. Без всякого призвания к политике, я принуждена была
сыграть роль в событиях политического характера, о чем, кроме меня, знает
только еще один человек, но этот человек никогда об этом не скажет. Я же не
хочу умереть, не раскрыв моей повести, потому что человеку, как бы он ни был
мал и незаметен, дорога чистота его репутации.
По всеобщему мнению знающих меня людей, я позорно сторговала собою при
моем замужестве и погубила моим вероломством человека, подававшего некогда
большие надежды. Это клевета, а дело было вот как. Я с детских почти лет
считалась невестой Иосафа Платоновича Висленева, которого любила первою
детскою любовью. Он, по его словам, тоже любил меня, чему я, впрочем, имею
основания не верить. И вот ему-то я и изменила, кинула его в несчастии,
вышла замуж за генерала и провожу счастливую жизнь... Так думают все, и я в
этом никого не разуверяю, однако же все-таки это не так. В самой ранней
нашей юности между нами с Висленевым обнаружились непримиримые и
несогласимые разности во взглядах и симпатиях: то время, которое я отдавала
приготовлению к жизни, он уже посвящал самой жизни, но жизни не той, которую
я считала достойною сил и мужества отвечающего за себя человека. В нем была
бездна легкомысленности, которую он считал в себе за отвагу; много задора,
принимавшегося им за энергию; масса суетности, которая