..
- Да зачем же это указывать? Поставить на вид, что ли? - И Подозеров
даже искренно рассмеялся.
Форов подумал и отвечал;
- Да ведь я не знаю, как это надо молиться, или., мириться с тем, чего
не знаю.
- Нет, вы это знаете лучше многих! - проговорил Подозеров, дружески
сжав руку майора. - Я не могу представить себе человека, который бы лучше
вас умел доказать, что хорошая натура всегда остается хорошею, во всякой
среде и при всяком учении.
- Ну, извините меня, а я очень могу себе представить такого человека,
который может все это гораздо лучше меня доказать.
- Кто же это?
- Девица Ванскок в Петербурге. А вот кто-то и едет. За леском тихо
зарокотали колеса: это подъехали Висленев и Горданов. Обе пары пошли, в
некотором друг от друга расстоянии, к одной и той же песчаной поляне за
кустами.
Форов пригласил Висленева в сторону и они начали заряжать пистолеты, то
есть, лучше сказать, заряжал их Форов, а Висленев ему прислуживал. Он не
умел обращаться с оружием и притом праздновал трусу.
Подозеров глядел на песок и думал, что кровь здесь будет очень быстро
впитывать. Горданов держал себя соколом.
Форов с важностью должностного лица начал отсчитывать шаги, и затем
Подозеров и Горданов были поставлены им на урочном расстоянии лицом друг к
другу.
Дерзкий взгляд и нахальная осанка не покидали Горданова. "Это черт
знает что! - думал Форов. - Знаю, уверен и не сомневаюсь, что он
естественный и презреннейший трус, но что может значить это его спокойствие?
Нет ли на нем лат? Да не на всем же на нем латы? Или... не известили ли они,
бездельники, сами полицию и не поведут ли нас всех отсюда на съезжую? Чего
доброго: от этой дряни всего можно ожидать".
Но Форов не все предугадывал и ожидал совсем не того, на что
рассчитывал, держа высоко свою голову, Горданов.
Глава пятнадцатая
Секрет
Александра Ивановна, выпроводив гостей, видела, как работник запер
калитку, поманил за собою собак и ушел спать на погребицу.
Синтянина подошла к окну и глядела через невысокий тын на широкие поля,
на которых луна теперь выдвигала прихотливые очертания теней от самых
незначительных предметов на земле и мелких облачков, бегущих по небу.
Вера сняла дневное платье, надела свою белую блузку, заперла дверь,
опустила белые шторы на окнах, в которые светила луна и, стоя с лампой
посреди комнаты, громко топнула.
Синтянина оглянулась.
- Ты не будешь спать? - спросила Вера своими знаками мачеху.
- Нет, мне не хочется спать.
- Да ты и не спи.
- Зачем?
Девочка улыбнулась и отвечала: "Так... теперь хорошо", и с этим она
вошла в спаленку, легла на свой диван под материным портретом, завешенным
кисеей, и погасила лампу.
Это Александре Ивановне не понравилось, тем более, что вслед за тем как
погас свет, в спаленке послышался тихий шорох и при слабом свете луны,
сквозь опущенную штору, было заметно какое-то непокойное движение Веры вдоль
стены под портретом ее матери.
Александра Ивановна с неудовольствием зажгла свечу и взошла в спальню.
Вера лежала на своем месте и, казалось, спала, но сквозь сон тихо улыбалась.
У нее бывал нередко особый род улыбок, добрых, но иронических, которые
несколько напоминали улыбки опытной няни, любящей ребенка и насмехающейся
над ним. Александра Иван
- Да зачем же это указывать? Поставить на вид, что ли? - И Подозеров
даже искренно рассмеялся.
Форов подумал и отвечал;
- Да ведь я не знаю, как это надо молиться, или., мириться с тем, чего
не знаю.
- Нет, вы это знаете лучше многих! - проговорил Подозеров, дружески
сжав руку майора. - Я не могу представить себе человека, который бы лучше
вас умел доказать, что хорошая натура всегда остается хорошею, во всякой
среде и при всяком учении.
- Ну, извините меня, а я очень могу себе представить такого человека,
который может все это гораздо лучше меня доказать.
- Кто же это?
- Девица Ванскок в Петербурге. А вот кто-то и едет. За леском тихо
зарокотали колеса: это подъехали Висленев и Горданов. Обе пары пошли, в
некотором друг от друга расстоянии, к одной и той же песчаной поляне за
кустами.
Форов пригласил Висленева в сторону и они начали заряжать пистолеты, то
есть, лучше сказать, заряжал их Форов, а Висленев ему прислуживал. Он не
умел обращаться с оружием и притом праздновал трусу.
Подозеров глядел на песок и думал, что кровь здесь будет очень быстро
впитывать. Горданов держал себя соколом.
Форов с важностью должностного лица начал отсчитывать шаги, и затем
Подозеров и Горданов были поставлены им на урочном расстоянии лицом друг к
другу.
Дерзкий взгляд и нахальная осанка не покидали Горданова. "Это черт
знает что! - думал Форов. - Знаю, уверен и не сомневаюсь, что он
естественный и презреннейший трус, но что может значить это его спокойствие?
Нет ли на нем лат? Да не на всем же на нем латы? Или... не известили ли они,
бездельники, сами полицию и не поведут ли нас всех отсюда на съезжую? Чего
доброго: от этой дряни всего можно ожидать".
Но Форов не все предугадывал и ожидал совсем не того, на что
рассчитывал, держа высоко свою голову, Горданов.
Глава пятнадцатая
Секрет
Александра Ивановна, выпроводив гостей, видела, как работник запер
калитку, поманил за собою собак и ушел спать на погребицу.
Синтянина подошла к окну и глядела через невысокий тын на широкие поля,
на которых луна теперь выдвигала прихотливые очертания теней от самых
незначительных предметов на земле и мелких облачков, бегущих по небу.
Вера сняла дневное платье, надела свою белую блузку, заперла дверь,
опустила белые шторы на окнах, в которые светила луна и, стоя с лампой
посреди комнаты, громко топнула.
Синтянина оглянулась.
- Ты не будешь спать? - спросила Вера своими знаками мачеху.
- Нет, мне не хочется спать.
- Да ты и не спи.
- Зачем?
Девочка улыбнулась и отвечала: "Так... теперь хорошо", и с этим она
вошла в спаленку, легла на свой диван под материным портретом, завешенным
кисеей, и погасила лампу.
Это Александре Ивановне не понравилось, тем более, что вслед за тем как
погас свет, в спаленке послышался тихий шорох и при слабом свете луны,
сквозь опущенную штору, было заметно какое-то непокойное движение Веры вдоль
стены под портретом ее матери.
Александра Ивановна с неудовольствием зажгла свечу и взошла в спальню.
Вера лежала на своем месте и, казалось, спала, но сквозь сон тихо улыбалась.
У нее бывал нередко особый род улыбок, добрых, но иронических, которые
несколько напоминали улыбки опытной няни, любящей ребенка и насмехающейся
над ним. Александра Иван