а притворила
эту дверь.
Ей пришло на мысль, что если она разбудит тетку, то та затеет целую
историю и непременно станет обвинять ее в том, что она сама подала повод к
этой наглости. Но Катерина Астафьевна спала крепким сном, и хотя Лариса было
перепугалась, когда дверь немножко пискнула на своих петлях, однако испуг
этот был совершенно напрасен. Лара приложила через минуту ухо к дверному
створу и убедилась, что тетка спит, - в этом убеждало ее сонное дыхание
Форовой. А Горданов не отставал в этом и продолжал свои настойчивые хлопоты
вокруг рамы.
- Этой дерзости нельзя же оставить так, да и, наконец, это дойдет Бог
знает до чего: Катерина Астафьевна может проснуться и... еще хуже: внизу, в
кухне, может все это услышать прислуга...
Она ощутила в себе решимость и силу самой отстоять свою
неприкосновенность и подошла к окну, - минута, и край шторы зашевелился.
Горданов опять качнул раму.
Лариса положила трепещущую руку на крючок и едва лишь его коснулась,
как эта рама распахнулась, и рука Лары словно в тисках замерла в руке
Горданова.
- Ты открыла, Лариса! я так этого и ждал: тебе должна быть чужда пустая
жеманность, - заговорил Павел Николаевич, страстно целуя руку Лары.
- Я вовсе не для того... - начала было Лара, но Горданов ее перебил.
- Это все равно, я не мог не видеть тебя!.. прости меня!..
- Уйдите.
- Я обезумел от любви к тебе, Лара! Твоя краса мутит мой разум!
- Уйдите, молю вас, уйдите.
- Ты должна знать все... я иду умирать за тебя!
- За меня?!
- И я хотел тебя видеть... я не мог отказать себе в этом... Дай же, дай
мне и другую твою ручку! - шептал он, хватая другую руку Лары и целуя их обе
вместе. - Нет, ты так прекрасна, ты так несказанно хороша, что я буду рад
умереть за тебя! Не рвись же, не вырывайся... Дай наглядеться... теперь...
вся в белом, ты еще чудесней... и... кляни и презирай меня, но я не в силах
овладеть собой: я раб твой, я... ранен насмерть... мне все равно теперь!
Ларисе показалось, что на глазах его показались слезы: это ее
подкупило.
- Пустите меня! нас непременно увидят... - чуть слышно прошептала Лара,
в страхе оборачивая лицо к двери теткиной комнаты. Но лишь только она
сделала это движение, как, обхваченная рукой Горданова, уже очутилась на
подоконнике и голова ее лежала на плече Павла Николаевича. Горданов обнимал
ее и жарко целовал ее трепещущие губы, ее шею, плечи и глаза, на которых
дрожали и замирали слезы.
Лариса почти не оборонялась: это ей было и не под силу; делая усилия
вырваться, она только плотнее падала в объятия Горданова. Даже уста ее,
теперь так решительно желавшие издать какой-нибудь звук, лишь шевелились,
невольно отвечая в этом движении поцелуям замыкавших их уст Павла
Николаевича. Лара склонялась все более и более на его сторону, смутно
ощущая, что окно под ней уплывает к ее ногам; еще одно мгновение, и она в
саду. Но в эту минуту залаяла собака и по двору послышались шаги.
Горданов посадил Лару на подоконник и, тихо прикрыв раму, пошел чрез
садовую калитку на двор и поймал здесь на крыльце Висленева.
- Чего ты здесь, Павел Николаевич? - осведомился у него Иосаф.
- Вот вопрос! Как чего я здесь? Что же ты, любезный, верно, забыл, что
такое мы завтра делаем? - отвечал Горданов.
- Нет, очень помню: мы завтра стреляемс
эту дверь.
Ей пришло на мысль, что если она разбудит тетку, то та затеет целую
историю и непременно станет обвинять ее в том, что она сама подала повод к
этой наглости. Но Катерина Астафьевна спала крепким сном, и хотя Лариса было
перепугалась, когда дверь немножко пискнула на своих петлях, однако испуг
этот был совершенно напрасен. Лара приложила через минуту ухо к дверному
створу и убедилась, что тетка спит, - в этом убеждало ее сонное дыхание
Форовой. А Горданов не отставал в этом и продолжал свои настойчивые хлопоты
вокруг рамы.
- Этой дерзости нельзя же оставить так, да и, наконец, это дойдет Бог
знает до чего: Катерина Астафьевна может проснуться и... еще хуже: внизу, в
кухне, может все это услышать прислуга...
Она ощутила в себе решимость и силу самой отстоять свою
неприкосновенность и подошла к окну, - минута, и край шторы зашевелился.
Горданов опять качнул раму.
Лариса положила трепещущую руку на крючок и едва лишь его коснулась,
как эта рама распахнулась, и рука Лары словно в тисках замерла в руке
Горданова.
- Ты открыла, Лариса! я так этого и ждал: тебе должна быть чужда пустая
жеманность, - заговорил Павел Николаевич, страстно целуя руку Лары.
- Я вовсе не для того... - начала было Лара, но Горданов ее перебил.
- Это все равно, я не мог не видеть тебя!.. прости меня!..
- Уйдите.
- Я обезумел от любви к тебе, Лара! Твоя краса мутит мой разум!
- Уйдите, молю вас, уйдите.
- Ты должна знать все... я иду умирать за тебя!
- За меня?!
- И я хотел тебя видеть... я не мог отказать себе в этом... Дай же, дай
мне и другую твою ручку! - шептал он, хватая другую руку Лары и целуя их обе
вместе. - Нет, ты так прекрасна, ты так несказанно хороша, что я буду рад
умереть за тебя! Не рвись же, не вырывайся... Дай наглядеться... теперь...
вся в белом, ты еще чудесней... и... кляни и презирай меня, но я не в силах
овладеть собой: я раб твой, я... ранен насмерть... мне все равно теперь!
Ларисе показалось, что на глазах его показались слезы: это ее
подкупило.
- Пустите меня! нас непременно увидят... - чуть слышно прошептала Лара,
в страхе оборачивая лицо к двери теткиной комнаты. Но лишь только она
сделала это движение, как, обхваченная рукой Горданова, уже очутилась на
подоконнике и голова ее лежала на плече Павла Николаевича. Горданов обнимал
ее и жарко целовал ее трепещущие губы, ее шею, плечи и глаза, на которых
дрожали и замирали слезы.
Лариса почти не оборонялась: это ей было и не под силу; делая усилия
вырваться, она только плотнее падала в объятия Горданова. Даже уста ее,
теперь так решительно желавшие издать какой-нибудь звук, лишь шевелились,
невольно отвечая в этом движении поцелуям замыкавших их уст Павла
Николаевича. Лара склонялась все более и более на его сторону, смутно
ощущая, что окно под ней уплывает к ее ногам; еще одно мгновение, и она в
саду. Но в эту минуту залаяла собака и по двору послышались шаги.
Горданов посадил Лару на подоконник и, тихо прикрыв раму, пошел чрез
садовую калитку на двор и поймал здесь на крыльце Висленева.
- Чего ты здесь, Павел Николаевич? - осведомился у него Иосаф.
- Вот вопрос! Как чего я здесь? Что же ты, любезный, верно, забыл, что
такое мы завтра делаем? - отвечал Горданов.
- Нет, очень помню: мы завтра стреляемс