ь бы его ни одна женская рука.
Он нес на себе благословение и хотел, чтоб оно почивало на нем ничем не
возмущаемое.
Глава двенадцатая
Лариса не узнает себя
Висленев ехал в экипаже вместе с Бодростиной, Горданов же держал путь
один; он в городе отстал от них и, приехав прямо в свою гостиницу, отослал с
лакеем лошадь, а сам остался дома.
Около полуночи он встал, взял, по обыкновению, маленький револьвер в
карман и вышел.
Когда Лариса и Форова приехали домой, Иосаф Висленев еще не
возвращался, Катерина Астафьевна и Лара не намерены были его ждать. Форова
обошла со свечой весь дом, попробовала свою цитру и, раздевшись, легла в
постель.
Лариса тоже была уже раздета.
Комнаты, в которых они спали, были смежны.
Но Ларисе не спалось, она вышла в залу, походила взад и вперед, и, взяв
с фортспиан цитру, принесла ее к тетке.
- Прошу вас, сыграйте мне что-нибудь, тетя.
- Вздумала же: ночью я буду ей играть!
- Да, именно, именно теперь, тетя, ночью. Форова поднялась на локоть и
торопливо заглянула в глаза племянницы острым и беспокойным взглядом.
- Что вы, тетя? Я ничего, но... мне нестерпимо... я хочу звуков.
- Открой же рояль и сыграй себе сама.
- Нет, не рояль, а это вот, это, - отвечала Лара, морща лоб и подавая
тетке цитру.
Катерина Астафьевна взяла инструмент, и нежные, щиплющие звуки тонких
металлических струн запели: "Коль славен наш Господь в Сионе".
Лариса стала быстро ходить взад и вперед по комнате и часто взглядывала
на изображение распинаемого на Голгофе Христа.
Цитра кончила, но чрез минуту крошечный инструмент снова защипал
сердце, и ему неожиданно начал вторить дребезжащий, но еще довольно сильный
голос майорши.
"Помощник и покровитель, бысть мне во спасение", - пела со своею цитрой
Катерина Астафьевна.
Лара вздохнула и, оборотясь к образу, тихо стала на колени и заплакала
и молилась, молилась словами тетки, и вдруг потеряла их. Это ее удивило и
рассердило. Она делала все усилия поймать оборванную мысль, но за стеной ее
спальни, в зале неожиданно грянул бальный оркестр.
Лариса вскочила и взялась за лоб... Ничего не было, никакого оркестра:
ясно, что это ей только показалось. Лариса посмотрела на часы, было уже
час за полночь. Она взошла в комнату тетки и позвала ее по имени, но Катери-
на Астафьевна крепко спала.
Лара поняла, что столбняк ее длился довольно долго, прежде чем ее
пробудили от него звуки несуществующего оркестра, и удивилась, как она не
заметила времени? Она торопливо заперла дверь в залу на ключ, помолилась на-
скоро пред образом, разделась, поставила свечу на предпостельном столике и
села в одной сорочке и кофте на диване, который служил ей кроватью, и снова
задумалась.
Так прошел еще час. Висленев все не возвращался еще; а Лариса все
сидела в том же положении, с опущенною на грудь головой, с одною рукой,
упавшею на кровать, а другою окаменевшею с перстом на устах. Черные волосы
ее разбегались тучей по белым плечам, нескромно открытым воротом сорочки,
одна нога ее еще оставалась в нескинутой туфле, меж тем как другая, босая и
как мрамор белая, опиралась на голову разостланной у дивана тигровой шкуры.
- Господи! - думала она, мысленно проведя пред собой всю свою недолгую
прошлую жизнь. - Какой путь лежит предо мною и чем мне жить. В каком капризе
судьбы и для
Он нес на себе благословение и хотел, чтоб оно почивало на нем ничем не
возмущаемое.
Глава двенадцатая
Лариса не узнает себя
Висленев ехал в экипаже вместе с Бодростиной, Горданов же держал путь
один; он в городе отстал от них и, приехав прямо в свою гостиницу, отослал с
лакеем лошадь, а сам остался дома.
Около полуночи он встал, взял, по обыкновению, маленький револьвер в
карман и вышел.
Когда Лариса и Форова приехали домой, Иосаф Висленев еще не
возвращался, Катерина Астафьевна и Лара не намерены были его ждать. Форова
обошла со свечой весь дом, попробовала свою цитру и, раздевшись, легла в
постель.
Лариса тоже была уже раздета.
Комнаты, в которых они спали, были смежны.
Но Ларисе не спалось, она вышла в залу, походила взад и вперед, и, взяв
с фортспиан цитру, принесла ее к тетке.
- Прошу вас, сыграйте мне что-нибудь, тетя.
- Вздумала же: ночью я буду ей играть!
- Да, именно, именно теперь, тетя, ночью. Форова поднялась на локоть и
торопливо заглянула в глаза племянницы острым и беспокойным взглядом.
- Что вы, тетя? Я ничего, но... мне нестерпимо... я хочу звуков.
- Открой же рояль и сыграй себе сама.
- Нет, не рояль, а это вот, это, - отвечала Лара, морща лоб и подавая
тетке цитру.
Катерина Астафьевна взяла инструмент, и нежные, щиплющие звуки тонких
металлических струн запели: "Коль славен наш Господь в Сионе".
Лариса стала быстро ходить взад и вперед по комнате и часто взглядывала
на изображение распинаемого на Голгофе Христа.
Цитра кончила, но чрез минуту крошечный инструмент снова защипал
сердце, и ему неожиданно начал вторить дребезжащий, но еще довольно сильный
голос майорши.
"Помощник и покровитель, бысть мне во спасение", - пела со своею цитрой
Катерина Астафьевна.
Лара вздохнула и, оборотясь к образу, тихо стала на колени и заплакала
и молилась, молилась словами тетки, и вдруг потеряла их. Это ее удивило и
рассердило. Она делала все усилия поймать оборванную мысль, но за стеной ее
спальни, в зале неожиданно грянул бальный оркестр.
Лариса вскочила и взялась за лоб... Ничего не было, никакого оркестра:
ясно, что это ей только показалось. Лариса посмотрела на часы, было уже
час за полночь. Она взошла в комнату тетки и позвала ее по имени, но Катери-
на Астафьевна крепко спала.
Лара поняла, что столбняк ее длился довольно долго, прежде чем ее
пробудили от него звуки несуществующего оркестра, и удивилась, как она не
заметила времени? Она торопливо заперла дверь в залу на ключ, помолилась на-
скоро пред образом, разделась, поставила свечу на предпостельном столике и
села в одной сорочке и кофте на диване, который служил ей кроватью, и снова
задумалась.
Так прошел еще час. Висленев все не возвращался еще; а Лариса все
сидела в том же положении, с опущенною на грудь головой, с одною рукой,
упавшею на кровать, а другою окаменевшею с перстом на устах. Черные волосы
ее разбегались тучей по белым плечам, нескромно открытым воротом сорочки,
одна нога ее еще оставалась в нескинутой туфле, меж тем как другая, босая и
как мрамор белая, опиралась на голову разостланной у дивана тигровой шкуры.
- Господи! - думала она, мысленно проведя пред собой всю свою недолгую
прошлую жизнь. - Какой путь лежит предо мною и чем мне жить. В каком капризе
судьбы и для