чего я родилась на этот свет, и для чего я, прежде чем начала
жить, растеряла все силы мои? Зачем предо мною так беспощадно одни осуждали
других и сами становились все друг друга хуже? Где же идеал?.. Я без него...
Я вся дитя сомнений: я ни с кем не согласна и не хочу соглашаться. Я не хочу
бабушкиной морали и не хочу морали внучек. Мне противны они и противны те,
кто за них стоит, и те, кто их осуждает. Это все люди с концом в самом
начале своей жизни... А где же живая душа с вечным движением вперед? Не дядя
ли Форов, замерзший на отжившей старине; не смиренный ли Евангел; не брат ли
мой, мой жалкий Иосаф, или не Подозеров ли, - Испанский Дворянин, с одною
вечною и неизменною честностью? Что я буду делать с ним? Я не могу же
быть... испанскою дворянкой! Я хочу... ничего не хотеть, и... Этот
человек... Горданов... в нем мой покой! Я его ненавижу и... я люблю его... Я
люблю этот трепет и страх, которые при нем чувствую! Боже, какое это
наказание! Меня к нему влечет неведомая сила, и между тем... он дерзок,
нагл, надменен... даже, может быть, не честен, но... он любит меня... Он
любит меня, а любовь творит чудеса, и это чудо над ним совершу я!..
Лариса покраснела и вздрогнула.
Может быть, что ее испугала свеча, которая горела тихо и вдруг
вспыхнула: на нее метнулась ночная бабочка и, опалив крылышки, прилипла к
стеарину и затрепетала. Лариса осторожно сняла насекомое со свечи и в
особенном соболезновании вытерла его крылышки и хотела уже встать, чтобы
выпустить бабочку в сад, как взглянула в окно и совсем потерялась.
В узкой полосе стекла между недошедшею на вершок до подоконника шторой
на нее смотрели два черные глаза; она в ту же минуту узнала эти глаза: то
были глаза Горданова.
Первым впечатлением испуганной и сконфуженной Лары было чувство ужаса,
затем весьма понятный стыд, потому что она была совсем раздета. Затем первое
ее желание было закричать, броситься к тетке и разбудить ее, но это желание
осталось одним желанием: открытые уста Ларисы только задули свечу и не
издали ни малейшего звука.
Глава тринадцатая
В ожидании худшего
Оставшись впотьмах и обеспеченная лишь тем, что ее теперь не видно,
Лара вскочила и безотчетно взялась за положенный на кресле пеньюар.
А между тем, когда в комнате стало темнее, чем в саду, где был
Горданов, Ларисе стал виден весь движущийся контур его головы.
Горданов двигался взад и вперед вдоль подзора шторы: им, очевидно, все
более овладевало нетерпение, и наглость его бушевала бессилием...
Ларисе еще представлялась полная возможность тихо разбудить тетку, но
она этого не сделала. Мысль эта отошла на второй план, а на первом явилась
другая. Лара спешною рукой накинула на себя пеньюар и, зайдя стороной к
косяку окна, за которым метался Горданов, тихо ослабила шнурок, удерживавший
занавеску.
Штора сползла, и подзор закрылся, но это Горданову только придало новую
смелость, и он сначала тихо, а потом все смелей и смелей начал потрогивать
раму.
Девушка не могла себе представить, до чего это может дойти и, отступя
внутрь комнаты, остановилась. Горданов не ослабевал: страсть и дерзость его
разгорались: в комнате послышался даже гул его говора.
Лара опять метнулась к двери, которая вела в столовую, где спала тетка,
и... с незнакомым до сих пор чувством страстного замирания сердц
жить, растеряла все силы мои? Зачем предо мною так беспощадно одни осуждали
других и сами становились все друг друга хуже? Где же идеал?.. Я без него...
Я вся дитя сомнений: я ни с кем не согласна и не хочу соглашаться. Я не хочу
бабушкиной морали и не хочу морали внучек. Мне противны они и противны те,
кто за них стоит, и те, кто их осуждает. Это все люди с концом в самом
начале своей жизни... А где же живая душа с вечным движением вперед? Не дядя
ли Форов, замерзший на отжившей старине; не смиренный ли Евангел; не брат ли
мой, мой жалкий Иосаф, или не Подозеров ли, - Испанский Дворянин, с одною
вечною и неизменною честностью? Что я буду делать с ним? Я не могу же
быть... испанскою дворянкой! Я хочу... ничего не хотеть, и... Этот
человек... Горданов... в нем мой покой! Я его ненавижу и... я люблю его... Я
люблю этот трепет и страх, которые при нем чувствую! Боже, какое это
наказание! Меня к нему влечет неведомая сила, и между тем... он дерзок,
нагл, надменен... даже, может быть, не честен, но... он любит меня... Он
любит меня, а любовь творит чудеса, и это чудо над ним совершу я!..
Лариса покраснела и вздрогнула.
Может быть, что ее испугала свеча, которая горела тихо и вдруг
вспыхнула: на нее метнулась ночная бабочка и, опалив крылышки, прилипла к
стеарину и затрепетала. Лариса осторожно сняла насекомое со свечи и в
особенном соболезновании вытерла его крылышки и хотела уже встать, чтобы
выпустить бабочку в сад, как взглянула в окно и совсем потерялась.
В узкой полосе стекла между недошедшею на вершок до подоконника шторой
на нее смотрели два черные глаза; она в ту же минуту узнала эти глаза: то
были глаза Горданова.
Первым впечатлением испуганной и сконфуженной Лары было чувство ужаса,
затем весьма понятный стыд, потому что она была совсем раздета. Затем первое
ее желание было закричать, броситься к тетке и разбудить ее, но это желание
осталось одним желанием: открытые уста Ларисы только задули свечу и не
издали ни малейшего звука.
Глава тринадцатая
В ожидании худшего
Оставшись впотьмах и обеспеченная лишь тем, что ее теперь не видно,
Лара вскочила и безотчетно взялась за положенный на кресле пеньюар.
А между тем, когда в комнате стало темнее, чем в саду, где был
Горданов, Ларисе стал виден весь движущийся контур его головы.
Горданов двигался взад и вперед вдоль подзора шторы: им, очевидно, все
более овладевало нетерпение, и наглость его бушевала бессилием...
Ларисе еще представлялась полная возможность тихо разбудить тетку, но
она этого не сделала. Мысль эта отошла на второй план, а на первом явилась
другая. Лара спешною рукой накинула на себя пеньюар и, зайдя стороной к
косяку окна, за которым метался Горданов, тихо ослабила шнурок, удерживавший
занавеску.
Штора сползла, и подзор закрылся, но это Горданову только придало новую
смелость, и он сначала тихо, а потом все смелей и смелей начал потрогивать
раму.
Девушка не могла себе представить, до чего это может дойти и, отступя
внутрь комнаты, остановилась. Горданов не ослабевал: страсть и дерзость его
разгорались: в комнате послышался даже гул его говора.
Лара опять метнулась к двери, которая вела в столовую, где спала тетка,
и... с незнакомым до сих пор чувством страстного замирания сердц