.
Глава одиннадцатая
Крест
От Александры Ивановны никто не ожидал того, что она сделала. Выгнать
человека вон из дома таким прямым и бесцеремонным образом, - это решительно
было не похоже на выдержанную и самообладающую Синтянину, но Горданов, давно
ее зливший и раздражавший, имел неосторожность, или имел расчет коснуться
такого больного места в ее душе, что сердце генеральши сорвалось, и
произошло то, что мы видели.
На время не станем доискиваться: был ли это со стороны Горданова
неосторожный промах, или точно и верно рассчитанный план, и возвратимся к
обществу, оставшемуся в домике Синтяниной после отъезда Бодростиной,
Висленева и Горданова.
Наглость Павла Николаевича и все его поведение здесь вообще взволновали
всех. Никто, по его милости, теперь не был похож на себя. Форов бегал как
зверь взад и вперед; Подозеров, отворотясь от окна, у которого стоял во все
время дебюта Горданов, был бледен как полотно и сжимал кулаки; Катерина
Астафьевна дергала свои седые волосы, а отец Евангел сидел, сложа рули между
колен и глядя себе в ладони, то сдвигал, то раздвигал их, не допуская одной
до другой. Лариса же стояла как статуя печали. Одна Александра Ивановна
была, по-видимому, спокойнее всех, но и это было только по-видимому: это
было спокойствие человека, удовлетворившего неудержимому порыву сердца, но
еще не вдумавшегося в свой поступок и не давшего себе в нем отчета. Человек
в первые минуты после вспышки чувствует себя бодро и крепко, - крепче чем
всегда, в пору обыкновенного спокойного состояния. Таково было теперь еще
состояние и Александры Ивановны. Она спокойно слушала восторги Форовой и
глядела на благодарственные кресты, которыми себя осеняла майорша. Одна
Катерина Астафьевна была вполне довольна всем тем, что случилось.
- Слава же тебе, Господи, - говорила она, - что на этого шишимору
нашлась наконец гроза!
- Он уже слишком зазнался! - заметила Александра Ивановна. - Ему давно
надо было напомнить о его месте.
И в маленьком обществе начался весьма понятный при подобном случае
разговор, в котором припоминались разные выходки, безнаказанно сошедшие с
рук Горданову.
Александра Ивановна, слушая эти рассказы, все более и более укреплялась
во мнении, что она поступила так, как ей следовало поступить, хотя и
начинала уже сожалеть, что нужно же было всему этому случиться у нее и с
нею!
- Я надеюсь, господа, - сказала она, - что так как дело это случилось
между своими, то сору за дверь некому будет выносить, потому что я отнюдь не
хочу, чтоб об этом узнал мой муж.
- А почему это? - вмешалась Форова. - А по-моему, так, напротив, надо
рассказать это Ивану Демьянычу, пусть он, как генерал, и своею властью его
за это хорошенько бы прошколил.
- Я не хочу огорчать мужа: он вспыльчив и горяч, а ему это вредно, и
потом скандал - все-таки скандал.
- Ну, да! вот так мы всегда: все скандалов боимся, а мерзавцы, подобные
Гордашке, этим пользуются. А ты у меня, Сойга Петровна! - воскликнула
майорша, вдруг подскочив к Ларисе и застучав пальцем по своей ладони, - ты
себе смотри и на ус намотай, что если ты еще где-нибудь с этим Гордашкой
увидишься или позволишь ему к себе подойти и станешь отвечать ему... так
я... я не знаю, что тебе при всех скажу.
Синтяниной нравился этот поворот в отношениях Форовой
Глава одиннадцатая
Крест
От Александры Ивановны никто не ожидал того, что она сделала. Выгнать
человека вон из дома таким прямым и бесцеремонным образом, - это решительно
было не похоже на выдержанную и самообладающую Синтянину, но Горданов, давно
ее зливший и раздражавший, имел неосторожность, или имел расчет коснуться
такого больного места в ее душе, что сердце генеральши сорвалось, и
произошло то, что мы видели.
На время не станем доискиваться: был ли это со стороны Горданова
неосторожный промах, или точно и верно рассчитанный план, и возвратимся к
обществу, оставшемуся в домике Синтяниной после отъезда Бодростиной,
Висленева и Горданова.
Наглость Павла Николаевича и все его поведение здесь вообще взволновали
всех. Никто, по его милости, теперь не был похож на себя. Форов бегал как
зверь взад и вперед; Подозеров, отворотясь от окна, у которого стоял во все
время дебюта Горданов, был бледен как полотно и сжимал кулаки; Катерина
Астафьевна дергала свои седые волосы, а отец Евангел сидел, сложа рули между
колен и глядя себе в ладони, то сдвигал, то раздвигал их, не допуская одной
до другой. Лариса же стояла как статуя печали. Одна Александра Ивановна
была, по-видимому, спокойнее всех, но и это было только по-видимому: это
было спокойствие человека, удовлетворившего неудержимому порыву сердца, но
еще не вдумавшегося в свой поступок и не давшего себе в нем отчета. Человек
в первые минуты после вспышки чувствует себя бодро и крепко, - крепче чем
всегда, в пору обыкновенного спокойного состояния. Таково было теперь еще
состояние и Александры Ивановны. Она спокойно слушала восторги Форовой и
глядела на благодарственные кресты, которыми себя осеняла майорша. Одна
Катерина Астафьевна была вполне довольна всем тем, что случилось.
- Слава же тебе, Господи, - говорила она, - что на этого шишимору
нашлась наконец гроза!
- Он уже слишком зазнался! - заметила Александра Ивановна. - Ему давно
надо было напомнить о его месте.
И в маленьком обществе начался весьма понятный при подобном случае
разговор, в котором припоминались разные выходки, безнаказанно сошедшие с
рук Горданову.
Александра Ивановна, слушая эти рассказы, все более и более укреплялась
во мнении, что она поступила так, как ей следовало поступить, хотя и
начинала уже сожалеть, что нужно же было всему этому случиться у нее и с
нею!
- Я надеюсь, господа, - сказала она, - что так как дело это случилось
между своими, то сору за дверь некому будет выносить, потому что я отнюдь не
хочу, чтоб об этом узнал мой муж.
- А почему это? - вмешалась Форова. - А по-моему, так, напротив, надо
рассказать это Ивану Демьянычу, пусть он, как генерал, и своею властью его
за это хорошенько бы прошколил.
- Я не хочу огорчать мужа: он вспыльчив и горяч, а ему это вредно, и
потом скандал - все-таки скандал.
- Ну, да! вот так мы всегда: все скандалов боимся, а мерзавцы, подобные
Гордашке, этим пользуются. А ты у меня, Сойга Петровна! - воскликнула
майорша, вдруг подскочив к Ларисе и застучав пальцем по своей ладони, - ты
себе смотри и на ус намотай, что если ты еще где-нибудь с этим Гордашкой
увидишься или позволишь ему к себе подойти и станешь отвечать ему... так
я... я не знаю, что тебе при всех скажу.
Синтяниной нравился этот поворот в отношениях Форовой