московскими
ретроградами, но в действительности вы человек и, как я убедилась, даже
честнее многих абсолютно честных, у которых одно на словах, а другое на
деле, потому я с вами хочу быть откровенна. Я пишу вам о страшной подлости,
которая должна быть доведена до Бодростиной. Мерзавец Кишенский, который,
как вы знаете, ужасный подлец и его, надеюсь, вам не надо много
рекомендовать, и Алинка, которая женила на себе эту зеленую лошадь,
господина Висленева, устроили страшную подлость: Кишенский, познакомясь с
Бодростиным у какого-то жида-банкира, сделал такую подлую вещь: он вовлекает
Бодростина в компанию по водоснабжению городов особенным способом, который
есть не что иное, как отвратительнейшее мошенничество и подлость. Делом этим
орудует какой-то страшный мошенник и плут, обобравший уже здесь и в Москве
не одного человека, что и можно доказать. С ним в стачке полька Казимирка,
которую вы должны знать, и Бодростина ее тоже знает..."
- Ox, ox! - сказала, пятясь назад и покрываясь румянцем восторга,
Бодростина.
- Что? верно, какие-нибудь неприятные известия? - спросил ее участливо
Висленев.
- Боюсь в обморок упасть, - ответила шутя Глафира, чувствуя, что
Висленев робко и нерешительно берет ее за талию и поддерживает. - "Держи ж
меня, я вырваться не смею!" - добавила она, смеясь, известный стих из
Дон-Жуана.
И с этим Глафира, оставаясь на руке Иосафа Платоновича, дочитала:
- "Эта Казимира теперь княгиня Вахтерминская. Она считается красавицей,
хотя я этого не нахожу: сарматская, смазливая рожица и телеса, и ничего
больше, но она ловка как бес и готова для своей прибыли на всякие подлости.
Муж ей давал много денег, но теперь он банкрот: одна француженка обобрала
его как липку, и Казимира приехала теперь назад в Россию поправлять свои
делишки. У нее теперь есть bien aime {Возлюбленный (фр.).}, что всем
известно, - поляк-скрипач, который играет и будет давать концерты, потому
полякам все дозволяют, но он совершенно бедный и потому она забрала себе
Бодростина с первой же встречи у Кишенского и Висленевой жены, которая
Бодростиной терпеть не может. Я же, хотя тоже была против принципов
Бодростиной, когда она выходила замуж, но как теперь это все уже
переменилось и все наши, кроме Ванскок, выходят за разных мужей замуж, то я
более против Глафиры Бодростиной ничего не имею, и вы ей это скажите; но
писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она на меня зла
и знает мою руку, то может не распечатать, а вы как служите, то я пишу вам
по роду вашей службы. - Предупредите Глафиру, что ей грозит большая
опасность, что муж ее очень легко может потерять все, и она будет ни с чем,
- я это знаю наверное, потому что немножко понимаю по-польски и подслушала,
как Казимира сказала это своему bien aime, что она этого господина
Бодростина разорит, и они это исполняют, потому что этот bien aime самый
главный зачинщик в этом деле водоснабжения, но все они, Кишенский и Алинка,
и Казимира, всех нас от себя отсунули и делают все страшные подлости одни
сами, все только жиды да поляки, которым в России лафа. Больше ничего не
остается, как всю эту мерзость разоблачить и пропечатать, над чем и я и еще
многие думаем скоро работать и издать в виде большого романа или драмы, но
только нужны деньги и осторожность, потом
ретроградами, но в действительности вы человек и, как я убедилась, даже
честнее многих абсолютно честных, у которых одно на словах, а другое на
деле, потому я с вами хочу быть откровенна. Я пишу вам о страшной подлости,
которая должна быть доведена до Бодростиной. Мерзавец Кишенский, который,
как вы знаете, ужасный подлец и его, надеюсь, вам не надо много
рекомендовать, и Алинка, которая женила на себе эту зеленую лошадь,
господина Висленева, устроили страшную подлость: Кишенский, познакомясь с
Бодростиным у какого-то жида-банкира, сделал такую подлую вещь: он вовлекает
Бодростина в компанию по водоснабжению городов особенным способом, который
есть не что иное, как отвратительнейшее мошенничество и подлость. Делом этим
орудует какой-то страшный мошенник и плут, обобравший уже здесь и в Москве
не одного человека, что и можно доказать. С ним в стачке полька Казимирка,
которую вы должны знать, и Бодростина ее тоже знает..."
- Ox, ox! - сказала, пятясь назад и покрываясь румянцем восторга,
Бодростина.
- Что? верно, какие-нибудь неприятные известия? - спросил ее участливо
Висленев.
- Боюсь в обморок упасть, - ответила шутя Глафира, чувствуя, что
Висленев робко и нерешительно берет ее за талию и поддерживает. - "Держи ж
меня, я вырваться не смею!" - добавила она, смеясь, известный стих из
Дон-Жуана.
И с этим Глафира, оставаясь на руке Иосафа Платоновича, дочитала:
- "Эта Казимира теперь княгиня Вахтерминская. Она считается красавицей,
хотя я этого не нахожу: сарматская, смазливая рожица и телеса, и ничего
больше, но она ловка как бес и готова для своей прибыли на всякие подлости.
Муж ей давал много денег, но теперь он банкрот: одна француженка обобрала
его как липку, и Казимира приехала теперь назад в Россию поправлять свои
делишки. У нее теперь есть bien aime {Возлюбленный (фр.).}, что всем
известно, - поляк-скрипач, который играет и будет давать концерты, потому
полякам все дозволяют, но он совершенно бедный и потому она забрала себе
Бодростина с первой же встречи у Кишенского и Висленевой жены, которая
Бодростиной терпеть не может. Я же, хотя тоже была против принципов
Бодростиной, когда она выходила замуж, но как теперь это все уже
переменилось и все наши, кроме Ванскок, выходят за разных мужей замуж, то я
более против Глафиры Бодростиной ничего не имею, и вы ей это скажите; но
писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она на меня зла
и знает мою руку, то может не распечатать, а вы как служите, то я пишу вам
по роду вашей службы. - Предупредите Глафиру, что ей грозит большая
опасность, что муж ее очень легко может потерять все, и она будет ни с чем,
- я это знаю наверное, потому что немножко понимаю по-польски и подслушала,
как Казимира сказала это своему bien aime, что она этого господина
Бодростина разорит, и они это исполняют, потому что этот bien aime самый
главный зачинщик в этом деле водоснабжения, но все они, Кишенский и Алинка,
и Казимира, всех нас от себя отсунули и делают все страшные подлости одни
сами, все только жиды да поляки, которым в России лафа. Больше ничего не
остается, как всю эту мерзость разоблачить и пропечатать, над чем и я и еще
многие думаем скоро работать и издать в виде большого романа или драмы, но
только нужны деньги и осторожность, потом