лечь в постель... но вот в чем это заключается. - Он вынул из кармана
конверт с почтовым штемпелем и с разорванными печатями и сказал: - Я просил
бы вас выйти на минуту и прочесть это письмо.
- Я это для тебя сделаю, - отвечала, вставая, Бодростина. - Но что это
такое? - добавила она, остановясь в дверях: - я вижу, что фонарик у меня в
кабинете гаснет, а я после рассказов Водопьянова боюсь одна ходить в
полутьме. Висленев! возьмите лампу и посветите мне.
Иосаф Платонович вскочил и побежал за нею с лампой.
Горданов воспользовался временем, когда он остался один с Подозеровым и
Водопьяновым.
- Вы, конечно, знаете, чем должно кончиться то, что произошло два часа
тому назад между нами? - спросил он, уставясь глазами в вертевшего свою
тарелку Подозерова.
- Я знаю, чем такие вещи кончаются между честными людьми, но чем их
кончают люди бесчестные, - того не знаю, - отвечал Подозеров.
- Кого вы можете прислать ко мне завтра?
- Завтра? Майора Форова.
- Прекрасно: у меня секундант Висленев.
- Это не мое дело, - отвечал Подозеров и, встав, отвернулся к первому
попавшемуся в глаза портрету.
В это время в отдаленном кабинете Бодростиной раздался звон разбившейся
лампы и послышался раскат беспечнейшего смеха Глафиры Васильевны. Горданов
вскочил и побежал на этот шум.
Подозеров только оборотился и из глаза в глаз переглянулся с
Водопьяновым.
- Место значит много; очень много, много! Что в другом случае ничего,
то здесь небезопасно, - проговорил Водопьянов.
- Скажите мне, зачем же вы здесь, в этих стенах, и при всех этих людях
рассказали историю моей бедной матери?
- Вашей матери? Ах, да, да... я теперь вижу... я вижу: у вас есть с ней
сходство и... еще больше с ним.
- Валентина была моя мать, и я люблю того, кого она любила, хотя он не
был мой отец; но мне все говорили, что я даже похож на того, кого вы назвали
студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили
имена.
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: - "да;
мы это рассмотрим; - вы будьте покойны, рассмотрим". Так говорил долго тот,
кого я назвал Поталеевым. Он умер... он приходил ко мне раз... таким черным
зверем... Первый раз он пришел ко мне в сумерки... и плакал, и стонал... Я
одобряю, что вы отдали его состоянье его родным... большим дворянам... Им
много нужно... Да вон видите... по стенам... сколько их... Вон старушка,
зачем у нее два носа... у нее было две совести...
И Водопьянов понес околесицу, в которой все-таки опять были свои, все
связывающие штрихи.
Между тем, что же такое произошло в кабинете Глафиры Васильевны, откуда
так долго нет никого и никаких вестей?
Глава восьмая
Не краснеющие
Глафира Васильевна в сопровождении Висленева скорою походкой прошла две
гостиных, библиотеку, наугольную и вступила в свой кабинет. Здесь Висленев
поставил лампу и, не отнимая от нее своей руки, стал у стола. Бодростина
стояла спиной к нему, но, однако, так, что он не мог ничего видеть в листке,
который она пред собою развернула. Это было письмо из Петербурга, и вот что
в нем было написано, гадостным каракульным почерком, со множеством
чернильных пятен, помарок и недописок:
"Господин Подозеров! Я убедилась, что хотя вы держитесь принципов
неодобрительных и патриот, и низкопоклонничаете пред
конверт с почтовым штемпелем и с разорванными печатями и сказал: - Я просил
бы вас выйти на минуту и прочесть это письмо.
- Я это для тебя сделаю, - отвечала, вставая, Бодростина. - Но что это
такое? - добавила она, остановясь в дверях: - я вижу, что фонарик у меня в
кабинете гаснет, а я после рассказов Водопьянова боюсь одна ходить в
полутьме. Висленев! возьмите лампу и посветите мне.
Иосаф Платонович вскочил и побежал за нею с лампой.
Горданов воспользовался временем, когда он остался один с Подозеровым и
Водопьяновым.
- Вы, конечно, знаете, чем должно кончиться то, что произошло два часа
тому назад между нами? - спросил он, уставясь глазами в вертевшего свою
тарелку Подозерова.
- Я знаю, чем такие вещи кончаются между честными людьми, но чем их
кончают люди бесчестные, - того не знаю, - отвечал Подозеров.
- Кого вы можете прислать ко мне завтра?
- Завтра? Майора Форова.
- Прекрасно: у меня секундант Висленев.
- Это не мое дело, - отвечал Подозеров и, встав, отвернулся к первому
попавшемуся в глаза портрету.
В это время в отдаленном кабинете Бодростиной раздался звон разбившейся
лампы и послышался раскат беспечнейшего смеха Глафиры Васильевны. Горданов
вскочил и побежал на этот шум.
Подозеров только оборотился и из глаза в глаз переглянулся с
Водопьяновым.
- Место значит много; очень много, много! Что в другом случае ничего,
то здесь небезопасно, - проговорил Водопьянов.
- Скажите мне, зачем же вы здесь, в этих стенах, и при всех этих людях
рассказали историю моей бедной матери?
- Вашей матери? Ах, да, да... я теперь вижу... я вижу: у вас есть с ней
сходство и... еще больше с ним.
- Валентина была моя мать, и я люблю того, кого она любила, хотя он не
был мой отец; но мне все говорили, что я даже похож на того, кого вы назвали
студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили
имена.
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: - "да;
мы это рассмотрим; - вы будьте покойны, рассмотрим". Так говорил долго тот,
кого я назвал Поталеевым. Он умер... он приходил ко мне раз... таким черным
зверем... Первый раз он пришел ко мне в сумерки... и плакал, и стонал... Я
одобряю, что вы отдали его состоянье его родным... большим дворянам... Им
много нужно... Да вон видите... по стенам... сколько их... Вон старушка,
зачем у нее два носа... у нее было две совести...
И Водопьянов понес околесицу, в которой все-таки опять были свои, все
связывающие штрихи.
Между тем, что же такое произошло в кабинете Глафиры Васильевны, откуда
так долго нет никого и никаких вестей?
Глава восьмая
Не краснеющие
Глафира Васильевна в сопровождении Висленева скорою походкой прошла две
гостиных, библиотеку, наугольную и вступила в свой кабинет. Здесь Висленев
поставил лампу и, не отнимая от нее своей руки, стал у стола. Бодростина
стояла спиной к нему, но, однако, так, что он не мог ничего видеть в листке,
который она пред собою развернула. Это было письмо из Петербурга, и вот что
в нем было написано, гадостным каракульным почерком, со множеством
чернильных пятен, помарок и недописок:
"Господин Подозеров! Я убедилась, что хотя вы держитесь принципов
неодобрительных и патриот, и низкопоклонничаете пред