господ Поталеевых, то пусть там и останется, и это ни
до кого из здесь присутствующих не касается... Андрей Иванович, чего же вы
опять все бледнеете?
- Я попросил бы позволения встать: я слаб еще; но впрочем... виноват, я
оправлюсь. Позвольте мне рюмку вина! - обратился он к Водопьянову.
- Хересу?
- Да.
- Да; вы его пейте, - это ваше вино!
- А чтобы перейти от чудесного к тому, что веселей и более способно
всех занять, рассудим вашу Лету, - молвила Водопьянову Бодростина, и затем,
относясь ко всей компании, сказала: - Господа! какое ваше мнение: по-моему,
этот Испанский Дворянин - буфон и забулдыга старого университетского закала,
когда думали, что хороший человек непременно должен быть и хороший пьяница;
а его Лета просто дура, и притом еще неестественная дура. Ваше мнение,
Подозеров, первое желаю знать?
- Я промолчу.
- И это вам разрешаю. Я очень рада, что вино вас, кажется, согрело; вы
закраснелись.
Подозеров даже был теперь совсем красен, но в этой комнате было все
красновато и потому его краснота сильно не выделялась.
- По-моему, - продолжала Бодростина, - самое типичное, верное и самое
понятное мне лицо во всем этом рассказе - старик Поталеев. В нем нет ничего
натянуто-выспренного и болезненно-мистического, это человек с плотью и
кровью, со страстями и... некрасив немножко, так что даже бабы его пугались.
Но эта Летушка все-таки глупа; многие бы позавидовали ее счастию, хотя
ненадолго, но...
- Что ж вам так нравится? Неужто безобразие? - спросил, чтобы
поддержать разговор, Висленев.
- Ах, Боже мой, а что мужчинам нравится в какой-нибудь Коре, которой я
не имела чести видеть, но о которой имею понятие по тургеневскому "Дыму". Он
интереснее: в нем есть и безобразие, и характер.
Гости промолчали.
- Интересно врачу заставить говорить немого от рождения, еще интереснее
женщине слышать язык страсти в устах; которые весь век боялись их
произносить.
Глафире опять никто не ответил, и она, хлебнув вина, продолжала сама:
- Признаюсь, я бы хотела видеть рыдающего от страсти... отшельника,
монаха, настоящего монаха... И как бы он после, бедняжка, ревновал. Эй,
человек! подайте мне еще немножко рыбы. Однажды я смутила схимника: был в
Киеве такой старик, лет неизвестных, мохом весь оброс и на груди носил
вериги, я пошла к нему на исповедь и насказала ему таких грехов, что он...
- Влюбился в вас?
- Нет; только просил: "умилосердися, уйди!" Благодарю, подайте вон еще
Висленеву, он, вижу, хочет кушать, - докончила она обращением к старому,
седому лакею, державшему пред ней массивное блюдо с приготовленною под
майонезом рыбой.
- Подозеров! Ведь мы с вами, кажется, пили когда-то на брудершафт?
- Никогда.
- Так я пью теперь.
И с этим она чокнулась бокал о бокал с Подозеровым и, положив руку на
его руку, заставила и его выпить все вино до дна.
Висленева скрючило.
- Да; новый мой камрад, - продолжала Бодростина, - пожелаем счастия
честным мужчинам и умным женщинам. Да соединятся эти редкости жизни и да не
мешаются с тем, что им не к масти. Ум дает жизнь всему, и поцелую, и
объятьям... дурочка даже не поцелует так, как умная.
- Глафира Васильевна! - перебил ее Подозеров. - То дело, о котором я
сказал... теперь мне некогда уже о нем лично говорить. Я болен и должен
раньше
до кого из здесь присутствующих не касается... Андрей Иванович, чего же вы
опять все бледнеете?
- Я попросил бы позволения встать: я слаб еще; но впрочем... виноват, я
оправлюсь. Позвольте мне рюмку вина! - обратился он к Водопьянову.
- Хересу?
- Да.
- Да; вы его пейте, - это ваше вино!
- А чтобы перейти от чудесного к тому, что веселей и более способно
всех занять, рассудим вашу Лету, - молвила Водопьянову Бодростина, и затем,
относясь ко всей компании, сказала: - Господа! какое ваше мнение: по-моему,
этот Испанский Дворянин - буфон и забулдыга старого университетского закала,
когда думали, что хороший человек непременно должен быть и хороший пьяница;
а его Лета просто дура, и притом еще неестественная дура. Ваше мнение,
Подозеров, первое желаю знать?
- Я промолчу.
- И это вам разрешаю. Я очень рада, что вино вас, кажется, согрело; вы
закраснелись.
Подозеров даже был теперь совсем красен, но в этой комнате было все
красновато и потому его краснота сильно не выделялась.
- По-моему, - продолжала Бодростина, - самое типичное, верное и самое
понятное мне лицо во всем этом рассказе - старик Поталеев. В нем нет ничего
натянуто-выспренного и болезненно-мистического, это человек с плотью и
кровью, со страстями и... некрасив немножко, так что даже бабы его пугались.
Но эта Летушка все-таки глупа; многие бы позавидовали ее счастию, хотя
ненадолго, но...
- Что ж вам так нравится? Неужто безобразие? - спросил, чтобы
поддержать разговор, Висленев.
- Ах, Боже мой, а что мужчинам нравится в какой-нибудь Коре, которой я
не имела чести видеть, но о которой имею понятие по тургеневскому "Дыму". Он
интереснее: в нем есть и безобразие, и характер.
Гости промолчали.
- Интересно врачу заставить говорить немого от рождения, еще интереснее
женщине слышать язык страсти в устах; которые весь век боялись их
произносить.
Глафире опять никто не ответил, и она, хлебнув вина, продолжала сама:
- Признаюсь, я бы хотела видеть рыдающего от страсти... отшельника,
монаха, настоящего монаха... И как бы он после, бедняжка, ревновал. Эй,
человек! подайте мне еще немножко рыбы. Однажды я смутила схимника: был в
Киеве такой старик, лет неизвестных, мохом весь оброс и на груди носил
вериги, я пошла к нему на исповедь и насказала ему таких грехов, что он...
- Влюбился в вас?
- Нет; только просил: "умилосердися, уйди!" Благодарю, подайте вон еще
Висленеву, он, вижу, хочет кушать, - докончила она обращением к старому,
седому лакею, державшему пред ней массивное блюдо с приготовленною под
майонезом рыбой.
- Подозеров! Ведь мы с вами, кажется, пили когда-то на брудершафт?
- Никогда.
- Так я пью теперь.
И с этим она чокнулась бокал о бокал с Подозеровым и, положив руку на
его руку, заставила и его выпить все вино до дна.
Висленева скрючило.
- Да; новый мой камрад, - продолжала Бодростина, - пожелаем счастия
честным мужчинам и умным женщинам. Да соединятся эти редкости жизни и да не
мешаются с тем, что им не к масти. Ум дает жизнь всему, и поцелую, и
объятьям... дурочка даже не поцелует так, как умная.
- Глафира Васильевна! - перебил ее Подозеров. - То дело, о котором я
сказал... теперь мне некогда уже о нем лично говорить. Я болен и должен
раньше