Спиридонов
стоит в просвете рамы, головой доставая до низенького потолка, и, держа пред
собою гитару, поет. Слова звучные,) мотив плавучий и страстный, не похожий
на новые шансонетки:
Сам умею я петь,
Мне не нужно октав,
Мне не нужно руки,
Хладных сердцу отрав...
Одного жажду я: поцелуя!
но тут лекарь быстро подвинулся к окну и, взяв другой аккорд, запел
грустную и разудалую;
Что б мы были без вина?
Жизнь печалями полна;
Все грозит бедой и злом,
Но если есть стакан с вином...
Он опять не докончил песни и быстро исчез от окна, и комната его
осталась пустою, по ней только мерцало пламя свечи, колеблемое легким ночным
ветром; но зато по двору как будто прошла темная фигура, и через минуту в
двери Поталеева послышался легкий стук.
- Кто там стучит? - осведомился Поталеев, бывший в своем помещении без
прислуги, которая ночевала отдельно.
Но вместо ответа за дверью раздался звук гитары и знакомый голос запел:
Кто там стучится смело?
Со гневом я вскричал.
"Согрей обмерзло тело",
Сквозь дверь он отвечал.
- Испанский Дворянин делает вам честь своим посещением, - добавил
Спиридонов.
Поталеев был в некотором затруднении, что ему сделать, и не отвечал.
- Что же? - отозвался Спиридонов. - Дайте ответ. Я
Исполнен отваги, закутан плащом,
С гитарой и шпагой стою под окном.
- Войдите, прошу вас, - отвечал совсем смешавшийся Поталеев и отпер
двери.
На пороге показался Спиридонов в туфлях, накинутом на плечи фланелевом
одеяле и с гитарой в руках.
- Ха-ха-ха, - начал он, - я вас обеспокоил, но простите, пожалуйста,
бывают гораздо худшие беспокойства: например очень многих голод беспокоит...
- Ничего-с, - ответил Поталеев и хотел попросить Спиридонова садиться,
но тот уже сам предупредил его.
- Не беспокойтесь, - говорит, - я сам сяду, а я вот что... Помогите
мне, пожалуйста, допеть мою песню, а то я совсем спать не могу. Поталеев
выразил недоумение.
- Вы меня не понимаете, я это вижу.
Все грозит бедой и алом,
Но если есть стакан с вином...
а стакана-то с вином и нет. Все спущено, все... кроме чести и аппетита.
- Очень рад, что могу вам служить, - ответил Поталеев, вынимая из шкафа
откупоренную бутылку хереса.
- У вас, я вижу, благородное сердце. Вино херес... это благородное вино
моей благородной родины, оно соединяет крепость с ароматом. Пью, милостивый
государь, за ваше здоровье, пью за ваше благородное здоровье.
- Да! это настоящий херес! - продолжал он, выпив рюмку и громко стукнув
по столу.
Все грозит бедой и злом,
Но если есть стакан с вином,
Выпьем, выпьем, все забыто!
Выпьем, выпьем, все забыто!
Да; я пью теперь за забвение... за забвение всего, что было там.
Понимаете, там... Не там, где море вечно плещет, а вот там, у нашего
приказного.
- Вы, кажется, не должны и не имеете права забыть всего,
стоит в просвете рамы, головой доставая до низенького потолка, и, держа пред
собою гитару, поет. Слова звучные,) мотив плавучий и страстный, не похожий
на новые шансонетки:
Сам умею я петь,
Мне не нужно октав,
Мне не нужно руки,
Хладных сердцу отрав...
Одного жажду я: поцелуя!
но тут лекарь быстро подвинулся к окну и, взяв другой аккорд, запел
грустную и разудалую;
Что б мы были без вина?
Жизнь печалями полна;
Все грозит бедой и злом,
Но если есть стакан с вином...
Он опять не докончил песни и быстро исчез от окна, и комната его
осталась пустою, по ней только мерцало пламя свечи, колеблемое легким ночным
ветром; но зато по двору как будто прошла темная фигура, и через минуту в
двери Поталеева послышался легкий стук.
- Кто там стучит? - осведомился Поталеев, бывший в своем помещении без
прислуги, которая ночевала отдельно.
Но вместо ответа за дверью раздался звук гитары и знакомый голос запел:
Кто там стучится смело?
Со гневом я вскричал.
"Согрей обмерзло тело",
Сквозь дверь он отвечал.
- Испанский Дворянин делает вам честь своим посещением, - добавил
Спиридонов.
Поталеев был в некотором затруднении, что ему сделать, и не отвечал.
- Что же? - отозвался Спиридонов. - Дайте ответ. Я
Исполнен отваги, закутан плащом,
С гитарой и шпагой стою под окном.
- Войдите, прошу вас, - отвечал совсем смешавшийся Поталеев и отпер
двери.
На пороге показался Спиридонов в туфлях, накинутом на плечи фланелевом
одеяле и с гитарой в руках.
- Ха-ха-ха, - начал он, - я вас обеспокоил, но простите, пожалуйста,
бывают гораздо худшие беспокойства: например очень многих голод беспокоит...
- Ничего-с, - ответил Поталеев и хотел попросить Спиридонова садиться,
но тот уже сам предупредил его.
- Не беспокойтесь, - говорит, - я сам сяду, а я вот что... Помогите
мне, пожалуйста, допеть мою песню, а то я совсем спать не могу. Поталеев
выразил недоумение.
- Вы меня не понимаете, я это вижу.
Все грозит бедой и алом,
Но если есть стакан с вином...
а стакана-то с вином и нет. Все спущено, все... кроме чести и аппетита.
- Очень рад, что могу вам служить, - ответил Поталеев, вынимая из шкафа
откупоренную бутылку хереса.
- У вас, я вижу, благородное сердце. Вино херес... это благородное вино
моей благородной родины, оно соединяет крепость с ароматом. Пью, милостивый
государь, за ваше здоровье, пью за ваше благородное здоровье.
- Да! это настоящий херес! - продолжал он, выпив рюмку и громко стукнув
по столу.
Все грозит бедой и злом,
Но если есть стакан с вином,
Выпьем, выпьем, все забыто!
Выпьем, выпьем, все забыто!
Да; я пью теперь за забвение... за забвение всего, что было там.
Понимаете, там... Не там, где море вечно плещет, а вот там, у нашего
приказного.
- Вы, кажется, не должны и не имеете права забыть всего,