енев.
- Нет, - отвечал, нимало этим не возмущаясь, Водопьянов, - сын не
заплакал. Сын нечто почувствовал, и, сжав материны руки, шепнул ей: - пускай
живет у нас бедняк, Испанский Дворянин.
- Прекрасно, дитя мое, - мы позовем его, пускай живет. И тем акт
кончился, но дитя и завтра и послезавтра все докучало матери своею просьбой
принять в дом бездомного Цезаря де Базана, и мать ему на это отвечала:
- Да, хорошо, дитя мое, он к нам придет, придет.
- И будет жить?
- И будет жить.
- Когда же, мама? Когда же он придет и будет жить у нас? - тосковало
дитя. - А как же звать его? Я позову.
А дело было в сумерки, осенним вечером. Мать любовалась сыном и
пошутила:
- Нагнись, - говорит, - к печке и позови его через трубу - он будет
слышать.
Спиридонов прыгнул и крикнул:
- Дон Цезарь де Базан, идите сюда!
- Гу-гу-гу-иду! - загудело в трубе, так что мальчик в испуге отскочил.
Но прошел день-другой, и он опять пристает: когда же?
- А вот теперь уж скоро: я за ним схожу и приведу его, - отвечала мать
и вслед за тем умерла.
- Умерла? - воскликнула Лариса.
- Да; то есть ушла отсюда, переселилась, народ это прекрасно выражает
словом "побывшилась на земле". Она кончила экзамен, и ее не стало.
- А что же Испанский Дворянин, которого она обещала прислать?
- О, она сдержала слово! Она его послала, вы это сейчас увидите. Дело
было в том же маленьком городе на крещенские святки. Гроб с телом матери
стоял в нетопленной зале, у гроба горели свечи, и не было ни одного
человека. Отец Спиридонова должен был выслать даже чтеца, потому что в
смежной комнате собрались родные первого мужа покойной и укоряли Спиридонова
в присвоении себе принадлежащих им достатков. Был час девятый. Мой друг,
студент Спиридонов, тогда маленький мальчик, в черной траурной рубашке, при-
шел к отцу, чтобы поцеловать его руку и взять на сон его благословение, но
отец его был гневен и суров; он говорил с одушевлением ему: "Будь там", и
указал ему вместо дверей в спальню - на двери в залу. Дитя вошло в холодную
залу и, оробев при виде всеми брошенного гроба, припало в уголок мягкого
дивана ближе к двери той гостиной, где шла обидная и тягостная сцена. Он мне
от слова и до слова повторял кипучие речи его отца; я их теперь забыл, но
смысл их тот, что укоризны их самим им принесут позор; что он любил жену не
состоянья ради, и что для одного того, чтобы их речи не возмущали покоя ее
новой жизни, он отрекается от всего, что мог по ней наследовать, и он, и сын
его, он отдает свое, что нажито его трудом при ней, и... Тут далее мой
приятель не слышал ничего, кроме слитного гула, потому что внимание его
отвлек очень странный предмет: сначала в отпертой передней послышался легкий
шорох и мягкая неровная поступь, а затем в темной двери передней
заколебалась и стала фигура ясная, определенная во всех чертах; лицо веселое
и доброе с оттенком легкой грусти, в плаще из бархата, забывшего свой цвет,
в широких шелковых панталонах, в огромных сапогах с раструбами из полинявшей
желтой кожи и с широчайшею шляпою с пером, которое было изломано в стебле и,
шевелясь, как будто перемигивало с бедностью, глядевшей из всех прорех
одежды и из самых глаз незнакомца. Одним словом, это пришел...
- Пьяный святочный ряженый, - решил Висленев.
- Испанский Дворянин! - возразил строгим
- Нет, - отвечал, нимало этим не возмущаясь, Водопьянов, - сын не
заплакал. Сын нечто почувствовал, и, сжав материны руки, шепнул ей: - пускай
живет у нас бедняк, Испанский Дворянин.
- Прекрасно, дитя мое, - мы позовем его, пускай живет. И тем акт
кончился, но дитя и завтра и послезавтра все докучало матери своею просьбой
принять в дом бездомного Цезаря де Базана, и мать ему на это отвечала:
- Да, хорошо, дитя мое, он к нам придет, придет.
- И будет жить?
- И будет жить.
- Когда же, мама? Когда же он придет и будет жить у нас? - тосковало
дитя. - А как же звать его? Я позову.
А дело было в сумерки, осенним вечером. Мать любовалась сыном и
пошутила:
- Нагнись, - говорит, - к печке и позови его через трубу - он будет
слышать.
Спиридонов прыгнул и крикнул:
- Дон Цезарь де Базан, идите сюда!
- Гу-гу-гу-иду! - загудело в трубе, так что мальчик в испуге отскочил.
Но прошел день-другой, и он опять пристает: когда же?
- А вот теперь уж скоро: я за ним схожу и приведу его, - отвечала мать
и вслед за тем умерла.
- Умерла? - воскликнула Лариса.
- Да; то есть ушла отсюда, переселилась, народ это прекрасно выражает
словом "побывшилась на земле". Она кончила экзамен, и ее не стало.
- А что же Испанский Дворянин, которого она обещала прислать?
- О, она сдержала слово! Она его послала, вы это сейчас увидите. Дело
было в том же маленьком городе на крещенские святки. Гроб с телом матери
стоял в нетопленной зале, у гроба горели свечи, и не было ни одного
человека. Отец Спиридонова должен был выслать даже чтеца, потому что в
смежной комнате собрались родные первого мужа покойной и укоряли Спиридонова
в присвоении себе принадлежащих им достатков. Был час девятый. Мой друг,
студент Спиридонов, тогда маленький мальчик, в черной траурной рубашке, при-
шел к отцу, чтобы поцеловать его руку и взять на сон его благословение, но
отец его был гневен и суров; он говорил с одушевлением ему: "Будь там", и
указал ему вместо дверей в спальню - на двери в залу. Дитя вошло в холодную
залу и, оробев при виде всеми брошенного гроба, припало в уголок мягкого
дивана ближе к двери той гостиной, где шла обидная и тягостная сцена. Он мне
от слова и до слова повторял кипучие речи его отца; я их теперь забыл, но
смысл их тот, что укоризны их самим им принесут позор; что он любил жену не
состоянья ради, и что для одного того, чтобы их речи не возмущали покоя ее
новой жизни, он отрекается от всего, что мог по ней наследовать, и он, и сын
его, он отдает свое, что нажито его трудом при ней, и... Тут далее мой
приятель не слышал ничего, кроме слитного гула, потому что внимание его
отвлек очень странный предмет: сначала в отпертой передней послышался легкий
шорох и мягкая неровная поступь, а затем в темной двери передней
заколебалась и стала фигура ясная, определенная во всех чертах; лицо веселое
и доброе с оттенком легкой грусти, в плаще из бархата, забывшего свой цвет,
в широких шелковых панталонах, в огромных сапогах с раструбами из полинявшей
желтой кожи и с широчайшею шляпою с пером, которое было изломано в стебле и,
шевелясь, как будто перемигивало с бедностью, глядевшей из всех прорех
одежды и из самых глаз незнакомца. Одним словом, это пришел...
- Пьяный святочный ряженый, - решил Висленев.
- Испанский Дворянин! - возразил строгим