поцеловала.
Ропшин закрыл рукой глаза и зашатался.
Бодростина отвела его руку и взглянула ему в глаза спокойным, ничего не
говорящим взглядом.
- Comptez-vous cela pour rien? {Вы это ни во что не ставите? {фр.).} -
спросила она его строго и твердо.
- О, я давно, давно люблю вас, - воскликнул Ропшин, - и я готов на все!
- Вы любите! Tant mieux pour vous et tant pis pour les autres {Тем
лучше для вас и тем хуже для других (фр.).}, берегите же мою тайну. Вам
поцелуй дан только в задаток, но щедрый расчет впереди. - И с этим она сжала
ему руку и, подав портфель, тихонько направила его к двери, в которую он и
вышел.
Бодростин вернулся домой за полночь и застал своего молодого секретаря
сидящим за работой в его кабинете.
- Иди спать, - сказал он Ропшину, - чего ты сидел? Я запоздал, а мы
завтра утром едем.
- Мне что-то не хотелось спать, - ответил Ропшин.
- Не хочешь спать? Соскучился и тянет в Питер. Что же, погоди, брат,
покутишь: но ты в каком-то восторженном состоянии! Отчего это?
- Вам это кажется, - я тот, что и всегда.
- Ты не пленен ли горничной Настей?.. А хороша! хоть бы и не тебе,
ревельской кильке. Да ты, братец, не скромничай, - я сам был молод, а теперь
все-таки иди спать.
И предводитель с своим секретарем разошлись. Бодростинский дом весь
погрузился в спокойный сон, не исключая даже самой Глафиры, уснувшей с
уверенностию, что последние шаги ее сделаны блистательно. Бодростин сам
лично отдаст на хранение завещание, которым предоставлялось все ей и одной
ей; это не может никому прийти в голову; этого не узнает и Горданов, а
Ропшин... он не выдаст никогда того, что он знает, не выдаст потому, что он
замешан в этом сам и еще более потому, что... Глафира Васильевна знала
юношескую натуру.
Так уехал Бодростин, уверенный, что ему нечего беспокоиться ни за что:
что даже супружеская честь его в полной безопасности, ибо у жены его так
много поклонников, что они сами уберегут ее друг от друга. Ему и в голову не
приходило, что он самое свежее свое бесчестие вез с самим собою, да и кто бы
решился заподозрить в этом влаственную красоту Глафиры, взглянув на
прилизанного Ропшина, в душе которого теперь было столько живой, трепещущей
радости, столько юношеской гордости и тайной, злорадной насмешки над
Висленевым, над Гордановым и над всеми смелыми и ловкими людьми, чья
развязность так долго и так мучительно терзала его юное, без прав
ревновавшее сердце. Теперь он, по своей юношеской неопытности, считал себя
связанным с нею крепчайшими узами и удивлялся только одному, как его счастье
не просвечивает наружу, и никто не видит, где скрыт высший счастливец. "Tant
mieux pour vous tant pis pour les autres", - шепчут ему полные пунцовые
губы, дыхания которых ему не забыть никогда, никогда! И воспоминания эти
порхают роем в голове и сердце счастливца, помещающегося в вагоне железной
дороги возле блаженного Бодростина, и мчатся они вдаль к северу. А в то же
время Глафира Васильевна покинула свой городской дом и сокрылась в цветущих
садах и темных парках села Бодростина, где ее в первый же день ее переезда
не замедлили навестить Висленев с сестрой и Горданов. И в тот же день
вечером, в поздние сумерки, совершенно некстати, нежданно и нескладно,
появился Михаил Андреевич в коротком кирасирском мундире с распо
Ропшин закрыл рукой глаза и зашатался.
Бодростина отвела его руку и взглянула ему в глаза спокойным, ничего не
говорящим взглядом.
- Comptez-vous cela pour rien? {Вы это ни во что не ставите? {фр.).} -
спросила она его строго и твердо.
- О, я давно, давно люблю вас, - воскликнул Ропшин, - и я готов на все!
- Вы любите! Tant mieux pour vous et tant pis pour les autres {Тем
лучше для вас и тем хуже для других (фр.).}, берегите же мою тайну. Вам
поцелуй дан только в задаток, но щедрый расчет впереди. - И с этим она сжала
ему руку и, подав портфель, тихонько направила его к двери, в которую он и
вышел.
Бодростин вернулся домой за полночь и застал своего молодого секретаря
сидящим за работой в его кабинете.
- Иди спать, - сказал он Ропшину, - чего ты сидел? Я запоздал, а мы
завтра утром едем.
- Мне что-то не хотелось спать, - ответил Ропшин.
- Не хочешь спать? Соскучился и тянет в Питер. Что же, погоди, брат,
покутишь: но ты в каком-то восторженном состоянии! Отчего это?
- Вам это кажется, - я тот, что и всегда.
- Ты не пленен ли горничной Настей?.. А хороша! хоть бы и не тебе,
ревельской кильке. Да ты, братец, не скромничай, - я сам был молод, а теперь
все-таки иди спать.
И предводитель с своим секретарем разошлись. Бодростинский дом весь
погрузился в спокойный сон, не исключая даже самой Глафиры, уснувшей с
уверенностию, что последние шаги ее сделаны блистательно. Бодростин сам
лично отдаст на хранение завещание, которым предоставлялось все ей и одной
ей; это не может никому прийти в голову; этого не узнает и Горданов, а
Ропшин... он не выдаст никогда того, что он знает, не выдаст потому, что он
замешан в этом сам и еще более потому, что... Глафира Васильевна знала
юношескую натуру.
Так уехал Бодростин, уверенный, что ему нечего беспокоиться ни за что:
что даже супружеская честь его в полной безопасности, ибо у жены его так
много поклонников, что они сами уберегут ее друг от друга. Ему и в голову не
приходило, что он самое свежее свое бесчестие вез с самим собою, да и кто бы
решился заподозрить в этом влаственную красоту Глафиры, взглянув на
прилизанного Ропшина, в душе которого теперь было столько живой, трепещущей
радости, столько юношеской гордости и тайной, злорадной насмешки над
Висленевым, над Гордановым и над всеми смелыми и ловкими людьми, чья
развязность так долго и так мучительно терзала его юное, без прав
ревновавшее сердце. Теперь он, по своей юношеской неопытности, считал себя
связанным с нею крепчайшими узами и удивлялся только одному, как его счастье
не просвечивает наружу, и никто не видит, где скрыт высший счастливец. "Tant
mieux pour vous tant pis pour les autres", - шепчут ему полные пунцовые
губы, дыхания которых ему не забыть никогда, никогда! И воспоминания эти
порхают роем в голове и сердце счастливца, помещающегося в вагоне железной
дороги возле блаженного Бодростина, и мчатся они вдаль к северу. А в то же
время Глафира Васильевна покинула свой городской дом и сокрылась в цветущих
садах и темных парках села Бодростина, где ее в первый же день ее переезда
не замедлили навестить Висленев с сестрой и Горданов. И в тот же день
вечером, в поздние сумерки, совершенно некстати, нежданно и нескладно,
появился Михаил Андреевич в коротком кирасирском мундире с распо