ленев.
В таком положении находились дела, когда Михаил Андреевич Бодростин,
рассорясь с Подозеровым, ввел к себе снова в дом Горданова и, пленясь его
умом, его предприимчивостью и сообразительностью, вдруг задумал ехать в
Москву и оттуда в Петербург, чтоб уладить кое-что по земству и вступить в
большие компанейские торговые дела, к которым его тянуло и которых так
опасалась Глафира Васильевна. При этом кстати Бодростин вез в Москву и
духовное завещание, с тем чтобы положить его на хранение в опекунский совет.
Бодростину сопутствовали в его поездке: его наследник племянник, улан
Владимир Кюлевейн и секретарь Ропшин. День отъезда был назначен. Молодой,
рослый камердинер Михаила Андреевича и два лакея укладывали чемоданы и
несессеры. Ропшин, вместе с самим Бодростиным собирал в кабинете дорожный
портфель. Дело было после обеда пред вечерним чаем: осталось провести дома
последний прощальный вечер и завтра ехать.
- Подай мне завещание! - спросил, сидя за столом, Бодростин у стоявшего
с другой стороны стола Ропшина.
Секретарь порылся и поднес лист, исписанный красивым французским
почерком Михаила Андреевича.
Бодростин пробежал несколько строк этого документа, взглянул на
свидетельские подписи Подозерова и Ропшина и сказал:
- Не худо бы сюда еще одну подпись священника.
- Как вам угодно, - отвечал Ропшин.
- Но, впрочем, кажется, довольно по закону и двух.
- Совершенно довольно и, вдобавок, завещание писано вашею собственною
рукой и, вероятно, самим вами будет подано на хранение?
- А разумеется, самим.
- В таком случае оно более чем гарантировано от всяких оспориваний.
- Ты прав, нечего тут вмешивать попов: еще все разблаговестят. Ты ведь,
конечно, никому ни звука не подал.
- Можете ли вы в этом сомневаться, - отвечал, краснея, Ропшин.
- Я, брат, всем верю и во всех сомневаюсь.
- Я не знаю, как господин Подозеров, - начал было Ропшин, но Бодростин
перебил его:
- Ну в Подозерове-то я не сомневаюсь.
Ропшин еще покраснел, так что багрец пробил сквозь его жиденькие,
тщательно причесанные чухонские бакенбарды, но Бодростин, укладывавший в это
время бумагу в конверт, не заметил его краски.
- Надпиши, - сказал он секретарю, и, продиктовав ему надпись, велел
запечатать конверт гербовою печатью и уложить в портфель.
Позже вечером Бодростина не было дома: он был у губернатора, потом у
Горданова и вернулся за полночь. Глафира Васильевна без него в сумерки
приняла только Висленева, но рано сказалась больною и рано ушла к себе на
половину. Дела ее с Висленевым шли вяло. Иосаф Платонович сделался ее
адъютантом, но только разводил ей рацеи о женщине, о женских правах и т. п.
Горданов, наблюдавший все это, находил, что вокруг удалой Бодростиной как
будто становилось старо и вяло, но вряд ли он в этом не ошибался. По крайней
мере, если бы Горданов видел Глафиру Васильевну в сумерки того дня, когда
Бодростин запечатал свое завещание, он не сказал бы, что около нее стало
старо. Она была вся оживлена: черные брови ее то поднимались, то опускались,
взор то щурился и угасал, то быстро сверкал и пронизывал; античные ее руки
горели и щипали в лепестки мягкую шемахинскую кисть от пояса распашного
капота из букетной материи азиатского рисунка. В организме ее было какое-то
лихорадочное беспокойство, и потому, несмотря
В таком положении находились дела, когда Михаил Андреевич Бодростин,
рассорясь с Подозеровым, ввел к себе снова в дом Горданова и, пленясь его
умом, его предприимчивостью и сообразительностью, вдруг задумал ехать в
Москву и оттуда в Петербург, чтоб уладить кое-что по земству и вступить в
большие компанейские торговые дела, к которым его тянуло и которых так
опасалась Глафира Васильевна. При этом кстати Бодростин вез в Москву и
духовное завещание, с тем чтобы положить его на хранение в опекунский совет.
Бодростину сопутствовали в его поездке: его наследник племянник, улан
Владимир Кюлевейн и секретарь Ропшин. День отъезда был назначен. Молодой,
рослый камердинер Михаила Андреевича и два лакея укладывали чемоданы и
несессеры. Ропшин, вместе с самим Бодростиным собирал в кабинете дорожный
портфель. Дело было после обеда пред вечерним чаем: осталось провести дома
последний прощальный вечер и завтра ехать.
- Подай мне завещание! - спросил, сидя за столом, Бодростин у стоявшего
с другой стороны стола Ропшина.
Секретарь порылся и поднес лист, исписанный красивым французским
почерком Михаила Андреевича.
Бодростин пробежал несколько строк этого документа, взглянул на
свидетельские подписи Подозерова и Ропшина и сказал:
- Не худо бы сюда еще одну подпись священника.
- Как вам угодно, - отвечал Ропшин.
- Но, впрочем, кажется, довольно по закону и двух.
- Совершенно довольно и, вдобавок, завещание писано вашею собственною
рукой и, вероятно, самим вами будет подано на хранение?
- А разумеется, самим.
- В таком случае оно более чем гарантировано от всяких оспориваний.
- Ты прав, нечего тут вмешивать попов: еще все разблаговестят. Ты ведь,
конечно, никому ни звука не подал.
- Можете ли вы в этом сомневаться, - отвечал, краснея, Ропшин.
- Я, брат, всем верю и во всех сомневаюсь.
- Я не знаю, как господин Подозеров, - начал было Ропшин, но Бодростин
перебил его:
- Ну в Подозерове-то я не сомневаюсь.
Ропшин еще покраснел, так что багрец пробил сквозь его жиденькие,
тщательно причесанные чухонские бакенбарды, но Бодростин, укладывавший в это
время бумагу в конверт, не заметил его краски.
- Надпиши, - сказал он секретарю, и, продиктовав ему надпись, велел
запечатать конверт гербовою печатью и уложить в портфель.
Позже вечером Бодростина не было дома: он был у губернатора, потом у
Горданова и вернулся за полночь. Глафира Васильевна без него в сумерки
приняла только Висленева, но рано сказалась больною и рано ушла к себе на
половину. Дела ее с Висленевым шли вяло. Иосаф Платонович сделался ее
адъютантом, но только разводил ей рацеи о женщине, о женских правах и т. п.
Горданов, наблюдавший все это, находил, что вокруг удалой Бодростиной как
будто становилось старо и вяло, но вряд ли он в этом не ошибался. По крайней
мере, если бы Горданов видел Глафиру Васильевну в сумерки того дня, когда
Бодростин запечатал свое завещание, он не сказал бы, что около нее стало
старо. Она была вся оживлена: черные брови ее то поднимались, то опускались,
взор то щурился и угасал, то быстро сверкал и пронизывал; античные ее руки
горели и щипали в лепестки мягкую шемахинскую кисть от пояса распашного
капота из букетной материи азиатского рисунка. В организме ее было какое-то
лихорадочное беспокойство, и потому, несмотря